Улыбка мертвеца - Тим Волков

class="p1">Все же поблагодарив беспризорника, доктор глянул на Свирякова:

— Ну, что же. Хоть что-то узнать. Будем искать. Много в городе монастырей?

— В самом Спасске — три, — тут же припомнил милиционер. — Один, правда, за рекой, а другой женский. Остается один — Большой Свято-Троицкий. Проверю!

— А за городом? Ну, так, чтоб можно было добраться.

— За городом? За городом — два. Ипатьевский, и Ферапонтова пустынь. Ипатьевский — на севере, в семи вестах. Пустынь — на юге. И подале, верст десять с гаком точно будет… И там лесом идти — тропу знать надо… Ну, что Иван Павлович… Домой пока не предлагаю — не на чем. А на своих двоих — далеко и опасно. Утром же подводы в город пойдут, на какой-нибудь да уедем! Часиков до восьми еще посидим. И лучше снять номер.

— Снимем, — рассеянно кивнул Иван Павлович.

Послышались вдруг звуки фортепьяно. Кто-то то ли настраивал инструмент, то ли разминал пальцы, наигрывая попурри из популярных классических мелодий. Доктор узнал Римского-Корсакова, Чайковского… Обернулся…

За фортепьяно сидела потрясающе красивая молодая девушка, блондинка с бледным, слегка вытянутым лицом и затуманенным взором, одетая в модное сине-голубое платье-трапецию с короткими рукавами, с меховой горжеткой на шее. Тонкие пальчики ее невесомо порхали над клавишами, пышны золотистые локоны растеклись по плечам водопадом.

Все разговоры вдруг разом прекратились. Даже шары перестали гонять. Лишь в соседней комнате все так же ругались картежники… Ну, так что же с них взять?

Красавица на миг замерла… ударила по клавишам… и запела…

Доктор почему-то ожидал что-то из репертуара Вертинского или Вари Паниной, но… Девушка вдруг запела классику — знаменитую «Песню Сольвейг» Грига. И как запела! Чистый звонкий голос ее то журчал, подобно весеннему ручейку, то взмывал прямо в стратосферу!

Что это было — сопрано, контральто, бельканто — Иван Палыч не знал, не чувствовал — поет девчонка здорово! И с такими голосами вообще-то в подобных притонах не место.

Хотя, репертуар у красотки оказался весьма разнообразным! Люди подходили, заказывали… В жестяную коробку из-под монпасье щедро летели купюры…

— А я институтка… Я дочь камергера… Я черная моль! Я летучая мышь

Порхали по клавишам пальчики. Уносился к потолку голос…

— Вино и мужчины — моя атмосфера! Приют мигрантов… О, свободный Париж!

Последние слова певицы утонули в аплодисментах. И, кажется, будто в трактире стало куда как больше народу. Специально послушать пришли?

На середину залы вышел осанистый бородач в бархатном коричневом пиджаке поверх синей косоворотки.

— Еремей Скарабеев, — шепнул Свиряков. — Один из братьев. Хозяин.

— Несравненная мадемуазель Алезия вновь поет для нас! — громко произнес Скарабеев. — Не стесняемся же благодарить, господа! Смелее!

В коробку вновь полетели деньги…

Какой-то изрядно запьяневший мужик в распахнутом в пиджаке, подскочив пианино, вдруг упал перед юной певицею на колени и попытался поцеловать ручку.

Сейчас скажет что-то вроде — «Пойдем в номера!» — почему-то подумалось Иван Павловичу.

Так и произошло!

— Пойдем… в номера! — облобызав девушку, пьяница ухватил ее за правое запястье. — Озолочу! С-сучка!

Красотка дернулась:

— Пустите! Мне больно! Ну, больно же…

К мужику тот час подошел Скарабеев, положил тяжелую руку на плечо:

— А ну-ка, не балуй! Огребешь.

Просто и, несомненно, доходчиво.

Пьянчужка что-то пробормотал себе под нос и, пошатываясь, направился к столикам… Вот остановился. Чуть постоял. Присмотрелся… Прищурился…

И неожиданно уселся за столик к доктору и милиционеру.

— Эй, товарищ! — возмутился Серей Фролыч. — У нас вообще-то занято!

— Занято, говоришь? — вызверился пьяница.

Неприятное небритое лицо его с близко посаженными букашками-глазами вдруг исказилось злобной гримасой:

— Что, вертухай? Думал, не узнаю, а?

Глава 14

— Думал, не узнаю? Ах ты, рожа…

Пошатнувшись, небритый саданул кулаком по столу… И, тут же получив от Свирякова смачный удар в морду, отлетел в угол.

— Что такое?

К столику подошел Еремей Скарабеев, хозяин… Следом за ним сразу же подянулся и Сохновский. Сохатый…

— Ты что бузишь, Халюта? — глянув в угол, Сохновский недобро прищурился. — Чего к людям пристал?

— Это… это — люди? — размазывая по лицу сопли, пьянчуга попытался встать на ноги. — Это не лю-у-уди, Сохатушко… Это ж вертухай, мент… Вон тот бычара… Надо б спросить, Павел Петрович!

— Спросим… А ну, побожись!

— Да вот, ей-Богу! — сидя на полу, поспешно перекрестился Халюта. — Он, гад, меня еще при царе сторожил! В тюряге! А потом я его в ментуре видел. В форме!

Нехорошо улыбаясь, Сохатый уселся за столик и пристально посмотрел на Свирякова. Тот побледнел и, сглотнув слюну, сжал кулаки…

— Драку устраивать мы не будем, господин хороший, — негромко произнес Павел Петрович. — Дернешься — на куски порежем. Обоих! Ну, давай, рассказывай… Признавайся! С какой целью здесь?

— А можно, я за него скажу? — Иван Павлович светски улыбнулся. — Развею, так сказать, все ваши сомнения.

— Что ж, — бандит удивленно моргнул. — Попытайтесь. Только вот врать не советую.

— А вот к этому не вижу причин, — пожал плечами доктор. — Только… не много ли здесь лишних ушей? Что-то прям все на нас смотрят… Драки ждут?

— Правда ваша. Извольте! — Сохновский обернулся к хозяину. — Еремей Иваныч, распорядись.

Молча кивнув, Скарабеев вышел на середину зала:

— Товарищи! Господа! Конфликт исчерпан. Прошу сохранять спокойствие. Кушайте! Делайте вашу игру… Да! И вот, мадемуазель Алезия для вас еще споет… Правда, милая?

Зал грянул аплодисментами.

— Ну-у… мне, вообще-то пора… — девушка слегка зарделась. — Разве что последнюю песню… На бис. Что вы хотели бы, товарищи-господа?

— Милая мадемуазель! — Сохновский вдруг резко обернулся.

Сейчас закажет «Боже, царя храни!» — почему-то подумал Иван Павлович.

— «Последний нонешний денек», голубушка! Очень прошу.

Грянули клавиши. Взлетел в потолку голос…

После-едний нонешний дене-ок

Гуляю с вами я, друзья-а…

Дослушав песню, Сохатый подозвал полового и вручил ему червонец:

— Отнеси певице! Жаль, сейчас не могу подарить букет. Ничего, в другой раз — обязательно.

— Славная девушка, — негромко промолвил Иван Павлович. — И поет замечательно! Кто она?

— Представьте, не знаю! — бандит неожиданно улыбнулся. — И даже не хочу знать! Обожаю, знаете ли! Некий… таинственный флер…

Чуть помолчав, Сосновский заказал водки и пристально посмотрел на доктора:

— Ну-с, господа! Вернемся к нашим баранам. К вам! Кажется, вы