Без права подписи - Айлин Лин

намечала пролёты. Когда рука устала, отложила карандаш и только тогда заметила, что в комнате совсем стемнело. За окном дрожал жёлтый огонь фонаря, отражаясь на мокром стекле. Лампа коптила, пламя стало ниже.

А на столе передо мной лежал пока ещё черновой, но вполне понятный план.

* * *

Мотя спала на спине, руки поверх одеяла. Дышала ровно, чуть приоткрыв рот.

Я присела на край лежанки и тронула её за плечо.

— Няня.

Она проснулась сразу, без раскачки, так просыпаются люди, привыкшие вставать по ночам к больному ребёнку.

— Сашенька? — голос хриплый, но глаза уже смотрели осмысленно. — Что случилось?

— Ничего не случилось. Я хочу тебе кое-что рассказать.

Она приподнялась на локте, оглядела комнату. Дуняша спала, накрывшись с головой одеялом. Мотя потянулась к свече на тумбочке.

— Не надо, — остановила я её. — Пусть темно.

За окном горел фонарь, полоса света лежала на полу наискосок, не доставая до нас.

— В лечебнице Штейна я едва не умерла, — тихо начала я, взяв её за руку. Пальцы у неё были тёплые и шершавые. — После ледяной ванны потеряла сознание, и привиделась мне полянка в лесу… — я сделала паузу, судорожно вдохнула, но, стараясь не переиграть, плакать не стала, решив, что сейчас это будет лишним. — Меня что-то толкало пересечь её… И когда я почти дошла до другого её края, дорогу мне преградил папа. Он стоял напротив меня и ласково улыбался, затем говорил со мной долго. Про работу, про то, как думать над проблемой, видеть ложь, учил всем премудростям своего ремесла… Я слушала и запоминала. А после отец попросил меня выжить и стать сильнее, чтобы Горчаков ответил за все свои злодеяния.

Я замолчала, и няня, тихо плача, сперва перекрестилась сама, а потом перекрестила меня.

— Господь тебя сберёг, — выдохнула она. — Сберёг, Сашенька. Потому что нельзя было иначе. Теперь понятно мне, откуда взялись твои знания, и поведение иное… Я вот думаю, как Господь всё устраивает, мог ведь явиться в образе ангела, но послал тебе отца, чтоб тот передал своё ремесло и ты устроилась в этом мире, чтоб легше было.

Мотя вынула из-под подушки платок, вытерла слёзы со своих щёк и несмело улыбнулась:

— Я мешать не стану, Сашенька, и спрашивать лишнего тоже. Во всём тебе подсоблю, всё, что скажешь, сделаю.

Я мягко обняла женщину, она погладила меня по голове, что-то неразборчиво нашёптывая.

— Иди спать, Сашенька. Завтра день непростой, в новый дом съезжаем. Ремонт нас ждёт.

— Да, пойду. Засиделась над чертежами для Звонарёва, — поцеловав няню в мокрую щёку, пошла к своему сундуку.

* * *

Переезжали на следующий день, встали затемно. Степанида уехала с Громовым по делам, мы, пожелав ей удачи, погрузили скарб в позаимствованную у соседа тележку и пошли к новому дому.

Вещей было немного: Мотины сундучки с постельным и посудой, Дуняшин узел, Фомы Акимыча инструменты, моя сумка с купленной одеждой и тем немногим, что скопилось за недели у Степаниды. Няня несла сама то, что считала ценным: образа в полотне, шкатулку с нитками.

Перетащили всё в несколько ходок.

А к восьми утра к дому на Тринадцатой линии прибыл ломовик со всем, что мы вчера купили на складе. Следом пришли двое мужиков, нанятых мной через Фому Акимыча: Прокопий и его племянник Ефим, — они будут помогать нам с ремонтом.

Работники тут же принялись сгружать материалы, занесли всё в дом, затем вместе с Фомой Акимычем оценили фронт работ. Прокопий со знанием дела щупал стены, стучал костяшками, прислушивался.

— Здесь перетянуть надо, — заметил Прокопий, указав на угол. — Не просто замазать, а снять до кирпича и заново. Иначе через год опять пойдёт.

— Снимайте, если надо, — кивнула я.

— Дороже выйдет.

— Сделай хорошо, рассчитаюсь.

Он посмотрел на меня чуть более уважительно и больше ничего не спросил и не сказал.

К девяти первый этаж разобрали по фронтам. Прокопий с Ефимом взялись за штукатурку, Фома Акимыч забрал себе водосточную систему со двора и второй этаж: там нужно было перестелить доску на лестнице, которая ходила под ногой, и заменить наличник у одного из окон. Мотя взялась за мытьё окон, тёрла стёкла старой газетой, смоченной в уксусе, и чихала через каждые две минуты.

— Ну как, хоть видно что-нибудь в окошко стало? — спросил Ефим, проходя мимо.

— Теперь видно, что рамы надо красить, — сердито ответила няня.

Дуняша была отправлена на базар за продуктами, чтобы потом приготовить завтрак и обед.

Я же, ещё раз проверив список грядущих покупок, тоже засобиралась на рынок, но совсем в другой стороне.

Конка шла медленно. Я стояла на задней площадке и смотрела, как мимо тянется Средний проспект с его доходными домами, вывесками лавок, аптекой с тёмными штофами в витрине и белой вывеской, трактир, из которого тянуло кислыми щами и махорочным дымом.

Итак, мне нужны: большой обеденный стол, стулья к нему штук шесть, кровати, матрасы, посуда под первый обиход. И ещё, для меня самое главное, — чертёжный стол под наклонную доску с ходячей рейкой. Увы, его ещё не придумали, а значит, придётся украсть идею у Франца Кульмана…

И буду называть такой стол бегунком, потому что главное в этой конструкции — это рейсшина, которая бегает по направляющим сверху вниз и держит горизонт.

Ново-Александровский работал на несколько кварталов: новый товар шёл по Садовой и Вознесенскому, всё остальное отправлялось внутрь, в лавки, пассажи, прямо на мостовую. В проезде ближе к Садовой продавалась устаревшая и модная мебель, знатоки приходили сюда подбирать стильные вещи из красного дерева. Мне экзотика была не нужна, достаточно, чтобы дерево было крепким и недорогим.

В первом ряду, в проходе между пассажами, прямо на булыжнике у стен лавок стояли кровати с деревянными рамами, некоторые со спинками. Я внимательно осмотрела ближайшую:

— Не берите эту, — сказал голос сбоку. — Она рассохшаяся, один угол держится на честном слове.

Я обернулась к говорившему. Неподалёку от меня на табуретке сидел мужик в тёмном армяке, лет пятидесяти, с добродушным лицом.

— Спасибо, заметила.

— Это хорошо, что заметили. Гляньте вон ту, что правее. Целая и крепкая, ещё долго прослужит.

Я последовала его совету, и действительно на этой кровати не было ни трещин, ни гнили.

Торговаться пришлось минут десять. Мужчина оказался отличным переговорщиком, уступал по копейке, потом отыгрывал назад, затем снова уступал.