Без права подписи - Айлин Лин

Приведи её ко мне, — вдруг попросил Ратманов.

— Сюда?

— Сюда. Нет… погоди. Сначала ещё раз с ней поговори. Без нажима. Я хочу понять, это чужая подсказка, случайная догадка или у девицы действительно светлая голова.

Звонарёв усмехнулся краем рта.

— Голова у неё соображает, в этом я уже убедился.

— Тогда хуже, — вздохнул собеседник.

— Почему хуже?

— Потому что если это её мысль, а не краденая, значит, перед тобой не просто способная барышня. Значит, у нас под носом появилось нечто, чему мы не знаем меры.

Он снова взял в руки лист, и на этот раз весьма бережно.

— Оставишь мне?

— Нет.

— Жадничаешь?

— Осторожничаю.

Коллега хмыкнул, признавая его правоту.

Звонарёв молча собрал бумаги обратно в папку. На пороге хозяин кабинета окликнул его:

— Борис.

— Ну?

— Если девочка и вправду понимает, что чертит, не вздумай подпускать к ней болтунов, подрядчиков и чиновных дураков раньше времени.

Звонарёв помедлил и кивнул:

— Сам знаю.

— Нет, — сухо возразил Андрей Львович, — до конца не понимаешь. Иначе не стоял бы сейчас с таким лицом, будто тебе в руки сунули зажжённую свечу на пороховом складе.

Борис Елизарович ничего не ответил, молча покинул дом. Оказавшись на улице, замер на пару секунд, медленно выдохнул и размеренно зашагал прочь.

Ветер бил в лицо, пламя в фонарях судорожно дрожало, и сырой петербургский мрак казался гуще обычного.

Глава 15

Утром следующего дня я снова явилась на Болотную. Никифор мёл двор с видом человека, примирившегося с несправедливостью мироустройства. На мой кивок ответил своим и проводил меня взглядом до парадного.

На первый мой стук Громов хрипло крикнул, чтобы проваливали, на второй и третий, разразившись отборной бранью, таки пошаркал к двери. Вскоре створка приотворилась ровно настолько, чтобы в щели показался один мутный чёрный глаз.

— Кто там? — сипло спросил Громов.

— Я.

Он моргнул, всмотрелся, узнал, конечно, пусть и не мгновенно. Взгляд скользнул по картузу и усам. Задержался на пиджаке. Потом адвокат распахнул дверь шире и отступил, придерживаясь рукой за косяк.

В комнате стоял дух перегара и табака. На столе, кроме кружки, кувшина и ножа, лежала селёдочная кожа. Пирога уже не было. У кровати валялся скомканный чулок.

Я закрыла за собой дверь и сняла картуз.

— Александра Николаевна, — пробормотал Громов и криво усмехнулся. — С утра пораньше, и снова на маскараде… Стало быть, опять за делом.

— За делом.

Он пошаркал к столу, сел, тяжело опёрся локтями о столешницу и потёр лицо обеими ладонями. Сегодня выглядел чуть лучше, чем вчера: рубаха хоть и мятая, но застёгнута правильно, борода прочёсана, на обеих ногах тапки.

— Ну? — спросил он, не поднимая головы. — Что стряслось?

Я не стала ходить вокруг.

— Вы переезжаете.

Руки его замерли на лице. Медленно «съехали» вниз, легли на столешницу.

— Не понял… Куда это я переезжаю?

— Ко мне.

Громов моргнул. Потом выпрямился так резко, что стул под ним скрипнул.

— Куда⁈

— На Тринадцатую линию. Я подготовила вам комнату.

— Что-о? — протянул он с таким выражением, будто я объявила, что купила ему особняк на Английской набережной. — Кто из нас сейчас пьян? Похоже, не я, Александра Николаевна. Какую ещё комнату?

— Маленькую, бывшая подсобка, но лежанка вполне поместилась, и сундук тоже влезет. Окна, увы, нет, зато сухо и тепло…

— И под присмотром, — закончил за меня, уставившись так, будто надеялся, что я сейчас не выдержу и рассмеюсь. Не дождался. — Ты это всерьёз, — проговорил наконец.

— Вполне.

Илья Петрович откинулся на спинку стула и несколько секунд молчал. Потом хмыкнул, отрицательно качнув головой:

— Нет. Я никуда отсюда не поеду. Тем более в подсобку.

— Поедете.

— Александра Николаевна, — собеседник сложил руки перед грудью, отгораживаясь от меня, — я, конечно, понимаю, что вы девушка решительная, но это уже лишнее. У вас и без меня полный дом народа. Няня, та девочка, как её?

— Евдокия.

— Да-да, Евдокия… Фома Акимыч, Степанида Кузьминична… Я вам на кой стался? Старый адвокат в чулане. Нет уж, увольте. Я, может, и спился, но не до такого.

— До какого такого? — прищурилась я, отзеркалив его позу, скрестила руки на груди.

— Э-эм… До того, чтобы жить у двадцатилетней барышни на иждивении.

— На иждивении вы и сейчас живёте. У трактирщика обедаете в долг, за комнату, поди, тоже не платите вовремя.

Он дёрнул щекой:

— Бьёшь без промаха.

— Иначе вы не слышите.

Громов отвёл взгляд. Пальцы его, лежавшие на столешнице, сплелись в замок. Я видела, что попала в больное место, но жалеть его сейчас значило оставить всё как есть. А я не собиралась.

Подошла к окну, отодвинула край тряпки, впуская в комнату серый свет.

— Илья Петрович, — начала, не оборачиваясь, — впереди НАС ждёт Москва. Затем борьба с Горчаковым. Мне больше некому довериться. Я одна это не вытяну…

— Вытянешь, — буркнул он. — У тебя вона, какая хватка железная.

— Хватка? Да, возможно. Но я не юрист ни разу. Связей тоже нет. Один в поле не воин, вы это знаете ничуть не хуже меня.

Он молчал, я же повернулась к нему и тихо добавила, глядя в его чёрные глаза:

— Мы нужны друг другу, Илья Петрович.

— Ой ли? — спросил тихо. — Ты можешь нанять другого адвоката.

— А я не хочу. Доверие есть только лишь к вам.

Он потянулся было к кружке, замер, затем медленно отвёл ладонь.

— Эх, Сашенька… — выговорил с какой-то вселенской усталостью.

— Я вам не враг.

Громов не ответил, встал и, прихрамывая, прошёлся по комнате до шкафа и обратно.

— А если я запью у вас? — хрипло спросил, глядя в стену. — Что тогда? Нянька ваша мне по рукам бить будет? Или Фома Акимыч за шиворот выставит?

— Никто из них ничего из этого делать не станет. Все мы взрослые люди. Но в очередной запой вам уйти я не позволю.

Он усмехнулся, но веселья в этой усмешке не было.

— Вы уже сами видите, Илья Петрович, вам без присмотра никак нельзя.

Громов тяжело опустился на край кровати. Сел, упёрся ладонями в матрас, и некоторое время смотрел в пол.

— Лежанка настоящая или скамья?

—