Без права подписи - Айлин Лин

class="p1">Женщина недовольно запыхтела, переваривая. Степанида, шедшая сзади, вдруг хмыкнула, я обернулась к ней, вопросительно приподняв брови:

— Что?

— Ничего, — ответила она. — Просто думаю, как оно будет хозяйкой конторы называться.

— Прекрасно будет, — пообещала я. — Быстро привыкнешь.

Глава 12

До Дегтярной улицы добирались конкой через Литейный, потом пешком мимо серых доходных домов с практически одинаковыми воротами. Пески встретили нас смесью самых разнообразных запахов и далёким звоном молота.

Громов шёл, пусть и прихрамывая, но уверенно и не оглядываясь. Я держалась на шаг позади, в рубахе и штанах Тихона, с картузом Фомы Акимыча, надвинутым до бровей. Прохожие скользили по мне взглядом и быстро теряли интерес к субтильному пареньку, семенящему за господином.

— Борис Елизарович — человек прямой, — обронил Громов, не замедляя шага. — Говорит, что думает, не всегда, кстати, к месту. Надёжен.

— Как много лет он знал моего отца?

— Лет десять. По железнодорожным делам сошлись. Николай тогда проектировал мост через Волхов, Звонарёв работал по Николаевской дороге. Потом пути разошлись, но не разорвались, — Илья Петрович помолчал, обошёл лужу. — Борис Елизарович — один из немногих, кто знал твоего отца по работе, а не по гостиным.

Не по гостиным, значит, знал настоящего, а не парадного.

Нужный дом в три этажа нашёлся в середине улицы. Кирпичный, с облупленной лепниной над окнами и воротами с коваными петухами, один из них был без хвоста, другой погнулся и глядел вниз с видом глубокого уныния. Дворник посмотрел на нас без интереса и вернулся к ленивому подметанию в целом чистого тротуара.

Внутри здания пахло кошками и жареной рыбой. На первом этаже за какой-то дверью надрывно плакал ребёнок, на втором старательно играли гаммы, раз за разом одно и то же место. На третьем было тихо. На второй двери слева висела медная табличка, потемневшая от времени: «Б. Е. Звонарёвъ».

Громов постучал.

Через минуту послышались неторопливые шаги, — и дверь отворилась.

Борис Елизарович оказался высоким стариком, одетым в домашнюю тёмно-синюю, с обтёртыми локтями, куртку. Седина у него была клочками, как будто жизнь выбелила его там, где задевала сильнее. Через очки в стальной оправе на нас смотрели острые голубые глаза.

— Борис Елизарович, — Громов протянул руку.

Звонарёв крепко её пожал.

— Не ждал, Илья Петрович.

— Не предупреждал, — согласился Громов, — можно?

Хозяин дома посторонился, пропуская нас в прихожую. Взгляд его скользнул по мне, задержался на лице, между серебристых бровей вдруг пролегла задумчивая морщинка. Он смотрел секунду, другую, и брови его медленно поползли вверх.

— Кто это с тобой?

— Ну, Саша, — кивнул мне адвокат, — расскажи Борису Елизаровичу, кто ты.

Я сняла картуз, под которым прятала собранные волосы, отклеила усы.

— Господи, — произнёс Звонарёв вполголоса, — неужто Александра… Быть того не может…

В прихожей стояли высокие напольные часы с маятником. Пока Звонарёв переваривал невероятную весть, часы начали отбивать полдень. Один удар, второй, третий…

— Да, я Александра Оболенская, — тихо сказала я, стоило часам смолкнуть. — Дочь Николая.

Звонарёв закрыл глаза на секунду, открыл и вымолвил сипло:

— Рад, что ты жива, девочка. Ох, как же я рад…

* * *

Хозяин дома проводил нас в свой кабинет. На столе лежали чертежи, придавленные деревянным угольником, чернильницей без крышки, и стаканом с карандашами разной степени сточенности. Вдоль стены тянулся стеллаж с папками, на каждой карандашом обозначен год: 1861, 1862, 1863 и дальше по порядку, до самого 1893-го. Над стеллажом, на отдельном гвозде висела фотография: группа людей у недостроенного моста, внизу подпись: «Волховъ, 1874».

— Садитесь, — пригласил Звонарёв, опускаясь в кресло. Видно было, что он собирается с мыслями: сцепил пальцы, расцепил, посмотрел в пол, потом в окно, затем снова на меня.

Тяжело выдохнув, спросил Громова:

— Илья Петрович, ты что привёз мне на голову?

— Дело, — невозмутимо ответил тот, устраиваясь на стуле у окна. — Слушай внимательно.

Адвокат рассказал основное, не вдаваясь в подробности. Звонарёв внимал, не перебивая. Пальцы его лежали на подлокотниках неподвижно, только один раз, когда Громов упомянул Горчакова, они слегка сжались.

— Горчаков всегда был гнилой человек, — заметил Борис Елизарович, когда Громов замолчал. — Николай в нём крепко ошибся. Я говорил ему, чтобы не доверял, что Алексей не тот человек… Александра Николаевна, твой отец не послушал, был чересчур добр, считал, что люди его окружающие, такие же честные, как он сам…

Помолчали.

— Итак, вам нужен, если я всё верно понял, номинальный подписант? — мужчина снял очки, протёр стёкла полой куртки, водрузил обратно на переносицу. — Прежде чем отвечать, скажу вам кое-что. То, что вы должны знать, — и, встав, подошёл к стеллажу, вытащил папку с пометкой «1892», раскрыл её на столе. Внутри лежали какие-то чертежи и расчёты на листах в клетку.

— Твой отец выиграл казённый заказ в начале девяносто второго. Не готовый подряд на уже утверждённый мост, а дело по проекту переправы через Неву, у Смольного. Серьёзный объект, через Министерство путей сообщения, со сметами и чертежами. Переписка была долгой, — Звонарёв положил ладонь на листы. — Николай успел подготовить бумаги и начать переговоры с подрядчиками, но погиб.

— И что же дальше?

— Горчаков был попечителем. После смерти Николая у него на руках оказались все бумаги: чертежи, сметы, переписка, имена подрядчиков, условия, на которых можно было вести дело дальше. Сам казённый заказ по наследству к нему, разумеется, не переходил, но он сумел подать всё так, будто только он один и может довести дело до конца.

Я почувствовала, как пальцы сами собой сжались в кулак.

— И министерство это пропустило?

— А отчего бы ему не пропустить? — невесело усмехнулся Звонарёв. — Работы задерживать не хотели, бумаги у него были в полном порядке, возражать за Оболенского было некому. Формально всё чисто: прежний распорядитель умер, новый берёт дело на себя, проект не останавливается. На бумаге он принял дело к исполнению и провёл утверждение через ведомство. Но если говорить по совести — украл. Теперь объект уже ведут его люди. У левого берега начали подготовительные работы, сваи подвозят, площадку расчищают.

— И доказать ничего нельзя?

Звонарёв отвёл взгляд.

— Спустя столько времени… почти ничего. Разве что поднять старую переписку, сверить даты, посмотреть, чьей рукой сделаны первые сметы,