Лекарь Империи 16 - Александр Лиманский

интервалами, неритмично, рвано — но они были. Электрическая активность. Сердце проснулось.

— Стоп компрессии! — скомандовал я. — Руки убрали! Смотрим ритм!

Семён отдёрнул руки и рухнул назад, сев на пол. Его красные, распухшие ладони лежали на коленях ладонями вверх, и пальцы мелко тряслись. Он тяжело дышал, открыв рот, и лицо его, минуту назад багровое, стремительно белело.

На мониторе бежала линия. Кривая, нерегулярная, с широкими интервалами. Но бежала! Комплексы QRS появлялись один за другим, постепенно выравниваясь, как шаги человека, который учится ходить заново.

— Синусовая брадикардия, — произнёс я, и мой голос звучал так, словно его пропустили через тёрку. — Тридцать восемь ударов. Разгоняется. Сорок два. Сорок шесть. Есть пульс на сонной!

Пальцы на шее Миланы и под ними, наконец, удар. Слабый, нитевидный, как шёпот удар. Толчок крови в артерии. Жизнь.

— Есть, — повторил я и закрыл глаза на секунду. На одну секунду, не больше, потому что больше нельзя, потому что пациентка жива, но ситуация не закончена, потому что сердце, которое остановилось один раз без видимой причины, может остановиться снова.

Тарасов продолжал вентилировать через мешок Амбу, ритмично сдавливая его каждые шесть секунд, и параллельно одной рукой подсоединял аппарат ИВЛ. Его движения были точными, экономными, ни одного лишнего жеста — он делал три дела одновременно с невозмутимостью человека, для которого реанимация — такая же рутина, как утренний кофе.

— Переводим на аппарат, — сказал он, подключая контур. — Режим?

— SIMV, дыхательный объём четыреста, частота двенадцать, PEEP пять, FiO2 сто процентов, — отчеканил я. — Потом титруем кислород по сатурации.

Тарасов кивнул и переключил трубку на аппарат. Механический вздох — тихий, ровный шелест воздуха — заполнил палату. Грудная клетка Миланы поднялась и опустилась с монотонной точностью метронома.

Пульс на мониторе: пятьдесят два. Пятьдесят шесть. Шестьдесят. Давление — восемьдесят на пятьдесят. Низкое, но жизнеспособное. Сатурация — девяносто один процент. Поднимается.

Я посмотрел на Милану. Она лежала на полу… Мы ведь даже не успели переложить её на кровать… Бледная, как бумага, с интубационной трубкой во рту, с проводами датчиков на груди, с катетером в вене, и её лицо было абсолютно неподвижным. Ни тени мимики. Ни морщинки. Гладкое, пустое, восковое лицо человека, который побывал по ту сторону и не вернулся до конца.

Решение пришло мгновенно, как приходят все правильные решения — не из логики, а когда где опыт и интуиция сплавляются в одно.

— Пропофол, — сказал я. — Двести миллиграмм болюсом, потом инфузия. Глушим её. Вводим в медикаментозную кому.

Тарасов поднял голову и посмотрел на меня. Не удивлённо, а скорее оценивающе. Медикаментозная кома не может быть решением. Это пауза. Кнопка «стоп» на бомбе с тикающим таймером. Она не обезвреживает, лишь останавливает отсчёт.

— Уверен? — спросил он коротко, без подтекста.

— Ей нельзя просыпаться, — ответил я. — Она проснётся, испугается, вскочит и мы получим повторную остановку. А у нас до сих пор нет диагноза. Пока я не пойму, что убило её сердце, она будет спать.

Тарасов кивнул. Набрал пропофол.

Белая эмульсия потекла в вену. Монитор показывал стабильный ритм — семьдесят два удара, давление девяносто на шестьдесят, сатурация девяносто шесть. Приемлемо. Не хорошо, но приемлемо.

Семён всё ещё сидел на полу, привалившись спиной к стене. Его руки лежали на коленях ладонями вверх, и я видел, что правая ладонь содрана — кожа на основании стёрта до розового, от двух минут компрессий. Он этого не замечал. Смотрел на монитор, на зелёную кривую, которая бежала по экрану, и на его лице было выражение, которое я хорошо знал: выражение человека, который только что по-настоящему держал чужую жизнь в руках. Не в учебнике или симуляторе. А в руках. Буквально.

— Семён, — позвал я. Он вздрогнул и посмотрел на меня. — Встань. Обработай руки. Ты отлично работал.

Он сглотнул. Кивнул. Поднялся, покачнувшись, и вышел из палаты. В дверях обернулся — быстро, на секунду — посмотрел на Милану и вышел.

Мы с Тарасовым переложили её на кровать. Молча, слаженно, как два грузчика, которые не первый год работают в паре. Подключили инфузоматы, закрепили трубку, установили мониторинг.

Милана Раскатова, двадцать лет, поп-звезда, голос поколения, лежала перед нами в медикаментозной коме, подключённая к аппарату искусственной вентиляции лёгких, и была жива только потому, что мой ученик умел считать до тридцати и не сбиваться.

А я стоял рядом и не знал, почему она умирала.

В ординаторской царила тишина. Тяжелая. Она наступает после катастрофы, когда все живы, но никто не понимает, что произошло и что будет дальше.

Зиновьева сидела за столом, разложив перед собой все анализы Раскатовой веером, и смотрела на них так, словно они её лично оскорбили. Ордынская стояла у окна, обхватив себя руками, и её лицо, обычно розовое, открытое, было замкнутым и серым. Семён сидел в углу, перебинтованные руки на коленях, и молчал. Тарасов привалился к дверному косяку, скрестив руки на груди, и жевал карандаш, как сигарету. Похоже это была привычка, оставшаяся с военных лет.

И Штальберг.

Барон сидел в дальнем углу ординаторской, в кресле, которое обычно занимал Коровин, и выглядел так, словно за последний час постарел на десять лет. Лицо бледное, осунувшееся, с проступившими морщинами, которых я раньше не замечал. Он промакивал лоб шёлковым платком. Методично, раз за разом, хотя лоб давно был сухим. Механический жест. Нервный тик благополучного человека, впервые увидевшего, как жизнь утекает из тела, за которое он поручился.

Его «золотой билет в высшую лигу» пятнадцать минут назад лежал на полу палаты люкс с остановившимся сердцем, и до барона, кажется, наконец дошло, что медицина — это не бизнес-план с графиками и прогнозами. Медицина — это когда двадцатилетняя девочка умирает у тебя на глазах, и никакие деньги, связи и телефонные звонки нужным людям не могут этому помешать.

Я ходил по ординаторской. Из угла в угол, от окна к двери и обратно. Пять шагов туда, пять обратно, разворот, снова пять. Как зверь в клетке.

Тоска накатила волной — внезапно, жгуче, так, как не накатывала уже долго. Я загонял её поглубже, закрывал на замок, забрасывал работой, пациентами, протоколами, но она была здесь, всегда здесь, никуда не девалась. Просто ждала момента. И дождалась.

Будь здесь Фырк, всё было бы иначе.

Сонар показал мне Раскатову как набор слайдов. Срезы. Статичные, замороженные картинки: вот сердце, вот клапаны, вот миокард, вот проводящая система. Всё чисто. Всё