Лекарь Империи 16 - Александр Лиманский

пройти сквозь стену. Не мог телепортироваться. Не мог стать невидимым.

Дверь заперта. Окна — второй этаж, но стёкла целы и заперты на шпингалеты, которые бурундучьи лапы не повернут.

Он был свободен от клетки. Но заперт в комнате главного врага.

Демидов положил телефон и повернулся к подставке. Посмотрел на клетку. А затем скинул с нее ткань. Его удивлению не было предела. Фырк видел, как широко раскрылись его глаза, а лицо начало само собой наливаться кровью.

— Куда ты делся, болтун? — произнёс сурово Демидов. — Ты же понимаешь, что тебе некуда бежать. Дверь заперта. Окна закрыты. Дом охраняется. Давай не будем усложнять.

Он замолчал.

Прислушался.

И его взгляд — серый, цепкий, неумолимый — начал подниматься. По стене. По книжным полкам. По корешкам томов, которые никто не читал. По резному карнизу. Выше. К потолку.

К шкафу.

К щели между задней стенкой шкафа и потолочной лепниной.

Глава 6

Монитор кричал. Тонкий, непрерывный, сверлящий писк прямой линии — звук, который каждый реаниматолог слышит в кошмарах и от которого просыпается в холодном поту. Этот звук означает одно: электрическая активность сердца равна нулю. Не фибрилляция, не тахикардия, не блокада — ноль. Тишина на экране. Смерть в цифровом формате.

Семён работал. Его руки ходили поршнем над грудиной Миланы с механической точностью, которая стоила ему всех сил.

Раз-два-три-четыре-пять.

Глубина пять сантиметров, темп сто двадцать. Не быстрее — иначе сердце не успеет наполниться. Не медленнее — иначе кровоток упадёт ниже критического минимума. Лицо у него было багровым, пот стекал по вискам и капал на одежду Миланы, и я видел, как дрожат его плечи от усталости, но ритм — ритм он держал.

Адреналин. Миллиграмм уже в вене, но сердце молчит. Нужен второй. По протоколу — через три-пять минут. Сколько прошло? Секунды размазались, как акварель по мокрой бумаге. Минута? Полторы?

Я стоял над реанимационной тележкой, и пальцы мои вскрывали ампулу. Стекло хрустнуло, прозрачная жидкость плеснула в шприц. Руки работали на автомате — годы опыта за два воплощения вколочены в мышечную память так, что они способны набрать адреналин, даже если мозг отключится.

— Адреналин, кубик, в вену! — крикнул я, и собственный голос показался мне чужим. Хриплым, рваным, как лай раненой собаки. — Второй болюс!

Шприц вошёл в порт катетера. Поршень двинулся. Прозрачная жидкость — один миллиграмм эпинефрина, один миллилитр разведения один к десяти тысячам — устремилась в венозное русло, туда, где её подхватит искусственный кровоток, создаваемый руками Семёна, и донесёт до неподвижного сердца.

Работай. Заставь эту чёртову мышцу сокращаться. Заведи мотор.

Дверь палаты грохнула о стену с такой силой, что, казалось, штукатурка посыпалась с косяка.

Тарасов. Он влетел в палату как снаряд — широкоплечий, тяжёлый, с выражением лица, которое я видел у него только дважды, и оба раза это заканчивалось тем, что кто-то выживал вопреки всем прогнозам.

Ноздри раздуты, челюсть выдвинута вперёд, глаза — два прицела, сканирующих обстановку с той мгновенной точностью, которая приходит только с годами полевой хирургии, когда у тебя есть три секунды, чтобы понять, кто умирает, от чего, и что ты можешь с этим сделать.

Три секунды ему не понадобились. Хватило одной.

Девушка на полу. Семён на компрессиях. Монитор — прямая линия. Дефибриллятор — разряжен. Шприцы на тележке.

Тарасов не задал ни одного вопроса. Ни «что случилось», ни «как давно», ни «сколько разрядов» — ничего. Он просто шагнул к изголовью, упал на колени и схватил мешок Амбу с тележки одним движением, как хватают оружие в бою.

— Глеб, дыхание! — рявкнул я, хотя он уже делал это. — Мешок Амбу, два вдоха на тридцать компрессий! Готовь интубацию, она сама не задышит!

Тарасов запрокинул голову Миланы — подбородок вверх, лоб назад, выпрямляя дыхательные пути. Одной рукой прижал маску к лицу — плотно, герметично, зажав резиновый край между большим и указательным пальцами, — другой сдавил мешок. Грудная клетка поднялась. Опала. Снова поднялась.

— Ларингоскоп, — бросил Тарасов, и голос его был таким, каким отдают команды на передовой: низким, ровным, лишённым вибрации. — Интубирую. Размер трубки?

— Семёрка, — ответил я. Для невысокой худой девушки — стандарт. Эндотрахеальная трубка диаметром семь миллиметров, как раз для её гортани.

Тарасов положил мешок, взял ларингоскоп с тележки, проверил лампочку — щелчок клинка, белый свет вспыхнул и погас, — и раскрыл рот Миланы. Клинок вошёл по средней линии, отодвигая язык влево. Тарасов подал рукоятку вперёд и вверх, приподнимая надгортанник, и на секунду замер, вглядываясь.

— Вижу голосовую щель, — доложил он с тем будничным спокойствием, с которым другие люди сообщают, что видят автобус на остановке. — Связки раздвинуты. Чисто. Трубку.

Я подал ему трубку. Тарасов ввёл её одним плавным движением — мимо голосовых складок, в трахею, на глубину двадцать два сантиметра от резцов. Раздул манжету. Подсоединил мешок. Сжал.

Грудная клетка поднялась симметрично — оба лёгких, равномерно, без перекоса. Трубка стоит правильно. Вентиляция пошла.

— Семён, темп! — крикнул я, потому что увидел, как его руки замедляются. Усталость. Мышцы предплечий горят после двух минут непрерывных компрессий, это нормально, это физиология, но физиология может убить пациента, если ей поддаться. — Не сбавляй! Сто двадцать!

— Держу, — выдохнул Семён сквозь стиснутые зубы, и его руки снова набрали частоту. Он упирался коленями в пол, работал всем корпусом, и я видел, как вздуваются вены на его шее от напряжения. Глаза — остекленевшие, сфокусированные на одной точке — на грудине, — ни на что другое не смотрели. Весь мир сузился для него до этой точки, до этого ритма, до этого движения: вниз-вверх, вниз-вверх, вниз-вверх. Тридцать компрессий. Два вдоха. Тридцать компрессий. Два вдоха.

Каждая секунда — вечность. Адреналин в крови, сердце молчит, монитор воет, и я стою, и жду, и считаю, и каждый удар компрессий — это не просто давление на грудину, это мой кулак, стучащий в запертую дверь смерти с криком: «Не сегодня! Слышишь⁈ Не сегодня!»

— Есть сопротивление! — голос Семёна прорезал тишину, высокий, звенящий, как натянутая струна. — Грудная клетка пружинит! Чувствую отдачу!

Я бросился к монитору.

Линия дрогнула.

Всплеск. Маленький, кривой, неровный — но всплеск. Один комплекс QRS — робкий, узкий, как первый крик новорождённого. За ним — пауза. Длинная, тягучая пауза, в которой я успел прожить целую жизнь.

Потом — второй комплекс. Чуть шире. Чуть увереннее.

Третий. Четвёртый. С разными