Наследие - Джоан Виндж

обвиняется в пособничестве преступлению и временно помещен под арест. Нам нужно было лишь выслушать вашу версию событий. Теперь у нас она имеется.

Никогда не позволяй себе недооценивать женщин. Д'Артаньян улыбнулся, чувствуя, как подкосились колени. Он отметил, что Сиаманга окружили кольцом мнимых зевак: дружинников, вызвавшихся по такому случаю в конвоиры. Сиаманг презрительно оглядывал их.

— Это неслыханно. Меня подставили… — Он посмотрел обратно в камеры. — Люди Демархии, неужели вы останетесь в стороне, когда права такого же демарха, как вы, нагло ущемляются правительством?

— Люди попросили меня явиться сюда, Сиаманг. Риторику приберегите для судебного процесса. А пока считайте себя находящимся под домашним арестом. Я же позабочусь о программах.

Абдиамаль протянул руку. Хаим уловил проблеск наслаждения на лице правительственного посредника; за маской спокойствия и уверенности Абдиамаль, немногим старше его, был похож на д'Артаньяна. В Демархии правительственным агентам уделяли еще меньше уважения, чем журналистам, а влияния у них было намного меньше.

Сиаманг передал ему футляр, еще раз сумев полностью овладеть собой. Они с д'Артаньяном снова встретились взглядами. Д'Артаньян попытался прочесть выражение его глаз и не сумел. Вдруг Сиаманг протянул руку, схватил д'Артаньяна за кисть и вырвал из его пальцев ваучер. Хаим увидел, как Сиаманг разрывает его и отпускает обрывки в медленное плавание по линиям гравитационного взаимодействия.

— Корабля тебе никогда не получить, Рыжий. — В глазах Сиаманга проявилась знакомая насмешка, подчеркнутая тоном голоса. — Но я надеюсь, что ты никогда не перестанешь о нем мечтать и ненавидеть себя за это.

Д'Артаньян усмехнулся. Его наполняла чрезвычайная гордость. Он усмехался с искренностью, какой и не думал в себе найти.

Он покачал головой и напоследок встретил взгляд агрессора.

— Поверь, начальник, не нужен был мне корабль, ничего мне не было нужно. Я только хотел увидеть, как это происходит. Как правда в кои–то веки торжествует над уловками нечистоплотных бизнесюков — благодаря мне.

Не переставая улыбаться, он перевел взгляд на камеры и людей за ними.

Конвоиры Сиаманга увели наследника на край платформы, к ожидавшему их аэробусу. За ними устремились журналисты, кто в бусах, кто в авиатакси. Д'Артаньян наблюдал за продвижением колышущейся массы полосатых зонтов и слушал жужжание пропеллеров. Немногочисленные оставшиеся зеваки утягивались обратно в город. Д'Артаньян оказался на платформе один, если не считать Абдиамаля.

— Как со мной поступят?

Абдиамаль пожал плечами.

— Вы ведь никуда в особенности не собираетесь? Когда начнется процесс, вас вызовут свидетелем. Мне почему–то кажется, вы и сами этого хотите. Мне ненавистна мысль, что Сиаманг умудрится выкрутиться.

Д'Артаньян нахмурился.

— А он не?..

— Едва ли. Против него слишком долго настраивали общественное мнение, к тому же его отец, не зная ничего об этой ситуации, ничем не мог ему помочь. Видите ли, ваших коллег–журналистов явно больше интересует персона убийцы, нежели ваше участие в раскрытии его вины на публику, — закончил Абдиамаль, взглянув на него.

Д'Артаньян слабо улыбнулся.

— Все сходится… Я только что нанес им самое тяжкое оскорбление, какое можно представить. Вдобавок репортеры чуют, где власть… она пахнет деньгами, если вам интересно. — Он наклонился и подобрал уголок разорванного кредитного ваучера. Вся тяжесть случившегося обрушилась на него, как удар. — Легко пришли, легко ушли. — Он болезненно, пристыженно рассмеялся. — Я тут вспомнил… Как насчет программ, этого клада… что теперь будет с деньгами Секки–Олефина?

— Артефакты продадут с публичных торгов. Разумеется, «Сиаманг и сыновья» к ним не будут допущены. Родственники Секки–Олефина заявили свои права на них; деньги распределят среди наследников первой очереди, поскольку он не оставил завещания.

— Оставил! Он мне рассказал, что хочет сделать с этими деньгами. Он не хотел делиться с родственниками. Он мечтал основать колонию на Второй планете — как страховку для времени, когда Демархия перестанет быть пригодна для жизни… — Хаим осекся, осознав, как это звучит.

Абдиамаль с вежливым сочувствием поглядел на него.

— У вас имеются какие–либо доказательства этого?

— Да. Каждое слово, на записи… на дне колодца. Гравитационного колодца. — Он выругался. — Гребаные родственнички не прислушаются, это уж точно. Он был прав! И все пошло наперекосяк из–за Сиаманга. — Он увидел хрустальный город в дымке смерти. Он понимал, что обречен теперь видеть его таким до конца дней своих: башни разваливаются, уязвимая сеть жизненных связей разрывается. — Мерзкий подонок!.. Надеюсь, его выбросят в космос но решению суда. Вот что он сделал с их будущим, а они никогда не узнают… — Его голос упал от горя и усталости.

— По крайней мере, ты попытался как–то выполнить его волю.

Этот голос не принадлежал Абдиамалю.

Он недоверчиво развернулся.

— Митили?

Она стояла рядом с ним, материализовавшись из рассеявшейся толпы; Абдиамаль отошел в сторону.

— Митили…

Он рванулся к ней. Она отскочила вне пределов его досягаемости. Он замер, протянул к ней руки.

— Извини, я… просто обрадовался. Я рад тебя видеть. — Он отметил розоватые пятна молодой кожи на ее щеках и носу. — С тобой все нормально?

Она кивнула.

— Обморожение. Некоторое время я была в скверной форме. Но теперь уже все в порядке.

Он тоже кивнул, не в силах ни о чем думать.

— Я рад. Старик был прав… Секка–Олефин. Он говорил, там можно жить…

— Знаю. — Она внезапно опустила голову, потерла глаза тыльной стороной руки. — Я вас слышала.

— Ты в это веришь?

Она не поднимала глаз.

— Да… да, теперь я верю тебе, Хаим. Но почему ты так поступил? Мы бы его могли остановить… ты…

— …позволил бы ему убить нас обоих? — Стыд сменился гневом. — А почему ты просто не держала рот на замке, как я? Все бы прошло нормально.

Ее глаза сверкнули.

— Да потому, что я не такая, как ты!.. Да, понимаю, это была глупость. Я теперь понимаю… Но я бы в любом случае не утаила, он бы понял. Я не умею скрывать своих чувств… — Она закусила губу. — Я не такая, как ты, д'Артаньян.

Он медленно выдохнул и остался стоять, как дурак.

— Я… только обрадовался, что с тобой все в порядке. Я видел тебя на экране, видел, как ты снимаешь шлем. А потом подумал, что ошибся, что ты…

— Я тоже так подумала. — Она задрожала при этом воспоминании. — Воздух был такой разреженый и холодный, что мне показалось, я сейчас задохнусь. Я запаниковала и отключилась. Шум и жар вашего