В перспективе - Элизабет Джейн Говард

одиннадцатый час: Антония сказала, что устала, и улизнула, но даже этим вечер не закончился. Оставшись одна, с охватившим разум облегчением оттого, что ей больше незачем скрывать острое нетерпение, она обнаружила, что у этой темы есть масса вариаций. Дурное предчувствие – что ему что-нибудь помешает приехать, что он вообще не собирался приезжать, что на этот раз ее внешность таинственным образом изменилась и теперь разочарует его; она пыталась определить, так ли это, придирчиво разглядывая себя, но задача оказалась чрезвычайно трудной, ведь она толком не знала, как выглядела поначалу. Он не писал ей, не вложил даже записки для нее в письмо к ее матери. Возможно, несмотря на все его слова, он ее не любил. Она попыталась вспомнить, как он это произносил, и сразу же не смогла. Бросилась на постель, но сердитый порыв ветра накинулся на нее, влетев в полуоткрытое окно, и ей стало холодно и страшно. Прежде чем закрыть окно, она распахнула его и высунулась наружу. Незамедлительно ветер как будто смягчился, стал обширнее, но все так же спешил, слишком торопился, чтобы пахнуть летней ночью, а под деревьями, которые он сотрясал, под этими зубчатыми пиками силы, сохранялась прочная преграда настолько горячего воздуха, что ей едва удавалось вдохнуть его. Деревья метались, скрипели, качались, ветви напрягались, тянулись не туда, мучительно сталкивались одна с другой, скрежетали, сражались и с содроганием высвобождались, пока не налетал новый порыв.

Когда наконец она захлопнула окно и обернулась к теплому воздуху своей комнаты, ее страхи унеслись в ночь, и она отчетливо вспомнила, что он говорил.

К пятнице ветер так и не утих, соответствуя темпу дня, который, в отличие от предыдущих, несся к завершению во весь опор. В шесть Араминта собралась на станцию встречать Бобби с поезда.

– Какого Бобби? – спросил отец.

– Бобби Роулингса, милый. А Бруэры привезут с собой Джеффри Каррана. Так что встретить надо только Бобби. Ради всего святого, не убегай никуда, Тони; покажи им комнаты, предложи выпить, если они приедут раньше, чем я вернусь.

Ее отец ушел к себе в кабинет, благодушно заметив, что в наше время великое множество народу носит имя Бобби.

Антония переоделась – в терракотовый лен – и взмолилась, чтобы Бруэры приехали до возвращения ее матери. Волосы она расчесывала до тех пор, пока на глаза не навернулись слезы – от волнения, от которого она дрожала, а минуты истекали. У нее была всего одна очень скромная губная помада, слишком светлая, чтобы подчеркнуть цвет платья, но она не посмела проскользнуть к матери в комнату и стащить другую, чтобы не пропустить подъезжающий к дому автомобиль. Если первой приедет мать, она сходит за помадой, но не станет спускаться ненакрашенной. Если первым приедет Джеффри, она сойдет вниз, накрашенная бледной помадой. Эта глупая и мелкая сделка приобрела громадный смысл, пока минуты одна за другой утекали туда же, что и остальная неделя, и ни одна машина не приезжала.

Все ее украшения были из потемневшего серебра и полудрагоценных камней. Раньше она о них почти не задумывалась, а теперь они казались непригодными – и слишком аляповатыми и неприметными. Она примерила их, потом снова сняла, попыталась изучить себя без украшений, но ее мысленный взор был слишком загроможден, вытеснял, стирал ее завершенный внешний вид. Половина седьмого: хмурое солнце выглядывало урывками, но ветер утихал; небо исполосовала буйная голубизна. Антония открыла окно и услышала, как на дорожку к дому сворачивает машина. Задержавшись у окна, она увидела, что ей машут Бруэры и что в машине сидит кто-то третий. Она захлопнула окно и бросилась бежать, и, пока спускалась по лестнице, ее румянец успел сойти.

Спеша к машине, приветствуя гостей, объясняя, что мать уехала, неся в дом ручную кладь Элисон Бруэр, она ощущала на себе его взгляд, хоть и не встречалась с ним глазами. Они что-нибудь выпьют сразу же или сначала посмотрят свои комнаты и умоются? Элисон, безукоризненная и хрупкая, как печенье, заявила, что она просто-напросто вся в грязи – нельзя ли им сначала побывать наверху?

И Антония повела их наверх: сначала Бруэров по коридору к Земляничной комнате (и он тоже следовал за ними, потому что у Бруэров оказалось много вещей), затем обратно по коридору и за угол к небольшой комнатке, которую он занимал в прошлый раз. Ее окно выходило на юг, прозрачные красные шторы были задернуты, как однажды велели делать Доркас, когда жарко. Антония прошла по комнате, чтобы открыть шторы, и услышала, как он ставит чемодан. Она отдернула одну штору, через мгновение ей предстояло обернуться, а он молчал, и ее сердце так выскакивало из горла, что она не могла выговорить ни слова. Вторую штору заело – Антония подергала ее, и та вдруг слетела с конца карниза. Тогда она обернулась к нему, чтобы посмеяться и извиниться, а он стоял как изваяние, не сводя с нее глаз, – совсем рядом, и она не смогла сделать ни то и ни другое. Вдруг он просто раскрыл объятия, она нерешительно сделала шаг, и в то же мгновение он уже целовал ее.

– Можно положа руку на твое сердце сказать, что ты любишь меня?

Он произнес это так тихо, что на секунду в сердцах воцарилось смятение: он понял это и добавил:

– Ты меня знаешь. Я не переменился ничуть. – И он увидел, как ее неуверенность растворилась в радости.

Негромко хлопнула дверца машины, Антония отшатнулась от него. Он кивнул, легкая заговорщицкая улыбка, которую она помнила, возникла на его лице и пропала, и они вдвоем вышли в полуоткрытую дверь.

– Ты спускайся первой. Минутку. – Он обхватил обеими ладонями ее голову и быстро поцеловал. – Милая.

Вечер прошел очень весело. Пили, ужинали, потом играли в «двадцать одно». За ужином он сидел рядом с Араминтой, которая для проформы расспрашивала его об Ирландии. Он купил пару лошадей, сказал он, и, постепенно собирая все больше слушателей, рассказал, как покупал их, так что все внимание было приковано к нему, и Антония тоже смогла смотреть, сравнивая свои воспоминания о нем с его реальным присутствием. Он похудел – нет, загорел, от этого казался похудевшим, а в остальном был точно таким же, как прежде, не именно тем человеком, которого она воображала все эти недели, а человеком, гостившим здесь несколько недель назад. Два его образа сливались воедино…

Рассказ продолжался до конца ужина.

– О, я бы все отдала, чтобы уметь подражать людям! – воскликнула Араминта, промокая глаза салфеткой. – Что угодно! А вы, Бобби, – или вы умеете, только скрываете?

Бобби принялся уверять, что даже не пытался…

– Ничего