Собрание сочинений. Том 1. 1980–1987 - Юрий Михайлович Поляков

общества! – умильно проговорил Стась, подходя к нам и потирая руку, еще хранившую тепло генеральской ладони. – Очень интеллигентный родитель, скромный. Все, что могу сказать…

– А кто его вызывал? – взревновал во мне классный руководитель.

– Никто. Сам пришел и возмущался безобразной выходкой Кирибеева. Обещал поддержку.

– Больше он ничего не обещал? – спросил я, видя, как плавится от счастья мой руководитель.

– Обещал экскурсию на танкодром! Чтоб ты знал…

– Я был уверен, что вы сговоритесь, – тихо заметил Котик. – Все-таки в одном звании…

– В каком звании? – не сообразил Стась.

– Директор гимназии, сиречь школы, по табели о рангах – действительный статский советник, штатский генерал, иначе говоря. Так что прогибаться не обязательно…

Под дребезжащий звонок я поднялся на третий этаж и у самого кабинета литературы встретил Бабкина, он нес из учительской журнал, держа его в руке, словно поднос, и петляя, точно официант между столиков.

– Челышева бастует! – запросто объяснил он в ответ на мой удивленный взгляд.

Девятый класс был в полном сборе, за исключением Кирибеева и Расходенкова. Я освободил передние столы и усадил несколько человек за письменные ответы по пройденному материалу, а когда собрался отметить отсутствующих в журнале, заявился Расходенков, явно чем-то озабоченный.

– Можно я сяду? – попросил он.

– Зачем же такой крюк делать? Давай сразу к доске! – предложил я. – Расскажи нам, как молодые герои «Вишневого сада» представляли себе будущее!

– Они думали, что вся земля – наш сад?.. – полувопросительно ответил Гена.

– Кто – они? – уточнил я.

– Аня… – прислушиваясь к товарищескому шепоту, ответил испытуемый.

– И еще кто?

– Петя Трофимов… – неуверенно добавил Расходенков, демонстрируя незаурядную остроту слуха.

– Что они считали главным в жизни? – задал я еще один наводящий вопрос.

– Труд! – не задумываясь сообщил Расходенков.

– Правильно. Помните, Трофимов говорит: «Человечество идет вперед, совершенствуя свои силы. Все, что недосягаемо для него теперь, когда-нибудь станет близким, понятным, только вот надо работать, помогать всеми силами тем, кто ищет истину…»

– Вот память! – уважительно покачал головой Бабкин.

– А еще Петя Трофимов говорит, – с места добавил Ивченко, – что у нас в России работают пока очень немногие и что большинство интеллигенции ничего не делает и к труду не способно… И еще он говорит, что мы отстали по крайней мере лет на двести, что мы только философствуем, жалуемся и пьем водку…

– Садись, – разрешил я Расходенкову.

– А что мне поставили? – въедливо спросил он, отправляясь на место.

– «Три». Трудиться ты еще не научился. А Чехов, между прочим, устами Трофимова говорит, что прошлое можно искупить только страданием, только необычайным, непрерывным трудом…

– Страданием – это точно! – горестно подтвердил Бабкин.

– Конечно, – с притворной покорностью согласился Ивченко. – Пети и Ани будут честно работать, а Лопахины вырубать вишневые сады и строить дачи.

Класс с интересом наблюдал за нашим спором и был явно на стороне шефа-координатора.

– Конкретнее можно? – попросил я, потому что отрицать всегда легче, чем предлагать.

– Можно, – отозвался Ивченко и вежливо встал. – Я не верю, когда Петя отказывается от двухсот тысяч…

– Та-ак! – Я почувствовал, что получающийся разговор намного нужнее нудных ответов на заранее известные вопросы. – Был и такой, что за ста тысячами в огонь чуть не полез. Напомните?

– «Идиот»! – подсказал Бабкин.

– Достоевского! – пояснила Челышева, с удивлением и интересом глядя на шефа-координатора.

– Неужели?! – похвалил я. – Так было всегда: одни презирают деньги, другие лезут за ними в огонь. Каждый сам выбирает себе дорогу!

– Зачем же тогда учителя получают зарплату? – спросил памятливый Ивченко.

– А зарплату учителям повысили! – усугубил улыбающийся Расходенков, он передал на задний стол какой-то лист бумаги и теперь освободился для дискуссии.

– Давайте по порядку, – спокойно сказал я, чувствуя, что преждевременно порадовался творческой активности учеников. – Антон Павлович содержал большую семью, часто нуждался в деньгах, к тому же он заключил очень неудачную сделку с книгоиздателем Марксом, который попросту обобрал писателя. Речь о другом. Нельзя жить только заботами о хлебе насущном, нужно думать и о небе!

– Отчего люди не летают? – уныло спросил Бабкин.

Мы засмеялись. Меня окатило редкое чувство педагогического всесилия, я понял, что именно сейчас должен поставить точку в нашем споре, такую точку, которая запомнится и, может быть, станет отправной в дальнейшей жизни моих учеников.

– Однажды великий древнегреческий философ, слава которого гремела до самой Ойкумены, прогуливался в окружении учеников по садам Ликея. Тогда занятия проводились в форме прогулок…

– Жили же люди! – восхитился Бабкин.

– …Так вот, – продолжил я, – в самый разгар ученой беседы к ним подошел богатый виноторговец и насмешливо проговорил: «Послушай, мудрец, у меня нет умных мыслей, но у меня есть золото, у меня нет знаний, но у меня есть красивые рабыни, у меня нет красноречия, но у меня есть сладкое красное вино – и стоит мне только крикнуть, как все твои ученики перебегут ко мне! Не веришь?» – «Охотно верю, – спокойно ответствовал философ, – потому что твоя задача намного легче: ты тянешь людей вниз, а я стараюсь поднять их вверх!..»

Я вдохновенно вышагивал по классу и в самый патетический момент заметил, что Челышева и Обиход меня не слушают, а перешептываются, склонившись над машинописной страничкой. Точным и изящным движением я изъял посторонний текст, отвлекающий учеников от занятий, и проследовал к столу. Замучили эти девичьи тесты: какой киноактер вам нравится, что вы больше всего цените в мужчине, можно ли выходить замуж в черном платье?.. Ладно, разберемся потом, а сейчас самое главное – не потерять стратегическую инициативу!

– Ивченко совершенно правильно отметил, – заговорил я, – что многие недостатки, описанные великим художником, живы и по сей день, а избыть их можно только кропотливым трудом. Так давайте начинать с себя, давайте по-настоящему работать на своем месте, потому что тех, кто только жалуется, философствует и пьет водку, предостаточно. Давайте мы будем другими!

– Если будем, то давайте! – простенько поддержал меня выдохшийся Бабкин.

– Через тридцать секунд собираю письменные ответы. Время пошло! – совершенно другим, приказным тоном сообщил я, сел за стол и положил перед собой конфискованную страничку. На стандартном листочке чисто и ровненько было напечатано:

«Заведующему Краснопролетарским

районным отделом народного образования тов. Шумилину Н. П.

Уважаемый Николай Петрович!

К Вам обращаются учащиеся 9-го класса 385-й школы. В нашем классе произошел возмутительный случай: учитель физики Лебедев М. Э. пытался ударить ученика Кирибеева В. М., который, в свою очередь, пытаясь защититься, нечаянно задел Лебедева М. Э. по лицу.

Директор школы Фоменко С. Ю., поддерживающий с Лебедевым М. Э. внеслужебные отношения, во всем обвиняет Кирибеева В. М. и планирует его исключение из школы с последующей отправкой в колонию для несовершеннолетних.