На коне бледном - Энди Марино

к половицам. На плечи, как плащ, накинута тонкая пыльная простыня. На голове косо сидит черная широкополая шляпа, из-под которой выбиваются тонкие пряди волос. С черепа свисают лоскуты жесткой кожи. Уложив на деревянный штамп кусок пергамента и держа изящными косточками руки кусок угля, старик заштриховывает лист.

– Отец! – Голос Гриффина повисает в комнате, заглушаемый густым спертым воздухом. Слово плывет, как очередная пылинка, и зависает в темноте.

Рука Мариуса ван Лимана медленно останавливается. Пергамент зачернен сверху донизу. Он рисовал пустоту. Покойник поджимает сухие мертвые губы, и из глубины его впалой груди вырывается скрежещущий выдох. Страница колышется в дурно пахнущем порыве воздуха. К пылинкам в воздухе присоединяется угольная пыль. Ван Лиман поворачивает голову, чтоб посмотреть на своих детей, – и в воздухе звучит и повисает рядом со все еще не стихшим окликом «отец!» жуткий скрежет. Поля шляпы лишь проворачиваются, но даже ни на дюйм не сдвигаются ни вверх, ни вниз.

Хелена отступает на шаг. Трудно сказать, разлагается ли сейчас ван Лиман или исцеляется. Он разжимает руку, и уголь падает на пол. Запинающимся и в то же время резким, как любительская попытка снять мультфильм в покадровой анимации, движением он поднимает руку к лицу. Иссохшими кончиками пальцев зажимает свисающий обрывок плоти на щеке и прижимает его к кости цвета грязной ванны. Приклеивает к скуле, и обезвоженный кусок ткани прилипает, как клапан запечатанного конверта. Лицо покойника искажается в странной гримасе, и шевеление каких-то крошечных мышц словно бы уплотняет эту ткань на месте, будто бы прижигая ее. Во всем этом нет ничего, что можно назвать здоровым, но по мере того, как стыки, швы кожного лоскута исчезают, к нему словно бы возвращается живительная сила.

И вот Мариус ван Лиман открывает рот. Гриффин едва удерживается на ногах, и Хелена хватает его за руку. Между губами ван Лимана так же черно, как на расчерченном им пергаменте. Зубы цвета тараканьих крылышек похожи на обломки.

Из распахнутого рта сочится пыль. Следом за нею формируются и зависают в воздухе скрипучие слова.

– Мой конь, – говорит ван Лиман.

То есть он не говорит: «Привет, детишки, рад видеть вас после стольких лет». Не шепчет: «Спасибо, что посвятили свои жизни моему воскрешению!» Прошло триста лет, а все, о чем хочет поговорить этот чувак, так это о своем гребаном коне! Хотя вот если бы я воссоединилась с мамочкой через триста лет, она бы обязательно спросила, хорошо ли я все это время кушала.

Хелена, стиснув зубы и не сводя глаз со стены за спиной отца, пытается оттащить брата обратно к двери. Он сопротивляется, и они словно бы начинают неуклюже вальсировать под водой – Гриффин все это время пытается найти правильные слова.

– Водопад вернулся, – говорит он, и слова повисают в воздухе с задержкой, словно движения его губ немного не синхронизированы со звуком. – И эмергенты появились на утесах. – В его голосе прорезаются нотки бойскаутской гордости. – Двое из трех предвестников. Уверен, скоро будет и конь, поскольку и скульптура, и картина приближаются к завершению.

Это воссоединение просто поражает. Такое чувство, что я смотрю очередное дерьмо с канала Hallmark. (Кстати, Гриффин каждое Рождество, после того как Хелена ложится спать, смотрит «Миссис Чудо» с Джеймсом Ван Дер Биком в главной роли, и у меня есть почти сумасшедшая теория, что на эмоциональном уровне он ассоциирует себя с этим самым Джеймсом Ван Дер Биком, поскольку тот тоже выходец из Голландии и у него в имени есть это бросающаяся в глаза частица «Ван»).

Ван Лиман вздыхает. Пыльное дыхание разносится в тяжелом воздухе, а затем мертвец вновь медленно возвращается к пергаменту, лежащему на штамповальной доске. Кажется, Гриффин и Хелена не меньше часа наблюдают, как он размышляет над листом. В этой комнате время замедляется.

Затем ван Лиман начинает водить пальцем по странице, вырисовывая им угловой символ. Через некоторое время отнимает палец от бумаги, внимательно рассматривает его почерневший кончик, подносит палец ко рту, чуть шевеля сухими деснами, словно бы пробует уголь на вкус, а затем и вовсе засовывает весь палец в рот. Из горла вырывается сухой сосущий звук. Хелена отворачивается.

– Правильно, – говорит Гриффин. – Мы почти закончили.

Хелене явно надоедает пытаться вытащить брата из этого склепа, и она выскакивает из комнаты. А Гриффин все медлит. Он все ждет какого-то признания. Может, того, что его погладят по голове и скажут: умничка, ты все сделал правильно.

– Нам так о многом нужно поговорить, – не успокаивается Гриффин. Ван Лиман вынимает палец изо рта – он совершенно сухой – и начинает подклеивать к костям лоскут уже на другой щеке. Гриффин колеблется еще секунду или две, а затем присоединяется к сестре снаружи, закрывает за собой дверь, и оба Бельмонта с наслаждением вдыхают свежий воздух.

Хелена, широко распахнув глаза, смотрит на брата. Сейчас она выглядит как побитая собака. Но Гриффин лишь вскидывает руку и прикладывает к уху телефон.

– Брандт, – говорит он, – нужно заставить Ларкинов поскорее перейти на финишную прямую. Пусть Лейф подготовит еще одну фотосессию с Бетси. Пока что это прекрасно мотивировало ее брата. – Он на миг замолкает. – Нет. Делай все как и раньше. А вот если она перестанет работать, тогда Лейф может ее слегка поранить. Но не переусердствуйте. Нам нужно, чтобы она еще некоторое время была полностью дееспособна. – Он вешает трубку и встречается взглядом с сестрой. – Что?

Хелена, напряженная как пружина, дает волю чувствам:

– У тебя не возникло впечатления, что там все не так, как полагается? Или ты, в отличие от меня, вдруг оказался в какой-то альтернативной реальности, где отец – все тот же добрый и любящий человек, а не вот эта вот мерзость?!

Гриффин берет ее за руки:

– Ш-ш-ш!

Хелена вырывается из его хватки:

– Не веди себя как сноб! Я ненавижу, когда ты притворяешься, что не умеешь мыслить критически.

На губах Гриффина появляется легкая презрительная усмешка – обычно он приберегает ее для тех случаев, когда действует исходя из того, что считает единственным верным решением.

– Это я не мыслю критически? Или ты ждала, что отец вскочит с постели – хвост трубой, глаза сияют, кожа гладкая, как у младенца, а волосы уложены и приглажены – и рванется к нам, желая обнять нас и сказать, сколь сильно он скучал по нам, своим любимым детям?

– Гриффин, ты действительно можешь, глядя на этих эмергентов и на состояние отца, сказать мне, что мы поступили правильно? Не говоря уже о всем том дерьме, которое творится с Уоффорд-Фоллсе.