На коне бледном - Энди Марино

в Нью-Йорке – тогда его работы отличала та самая текучесть.

Может быть, он просто застрял в какой-то саморефлексии, в которой он блуждает как в зеркальном лабиринте, но сейчас, глядя на этот гибрид подарка и банки, Ларк просто поражен, что это творение – гораздо красивее и законченнее, чем все, что он когда-либо создавал. Органическое, безмозглое – и в то же время свободное от сомнений и нерешительности.

В стекло будто бы заперта филигрань первоначального творения – длинные пряди, которые держала в руках женщина в красном, растянулись до неузнаваемости. Некоторые из них полностью пробили стекло и торчат наружу, подобно вьющимся волоскам, – но при этом не видно ни малейшей трещины: как будто подарку на день рождения удалось просочиться сквозь стекло на атомарном уровне. То, что можно назвать «мякотью» объекта, его пухлой серединкой, выросло до размеров огромного человеческого сердца и обрело его же форму, сохранив все тот же болезненно-шартрезный цвет, что присутствовал и на картине Бетси. Его миазмы заполняют всю кабину пикапа. Крупп отполз практически к самому крыльцу. Он трясет головой и стонет: «Нет, нет, нет, нет».

Воздух, вырывающийся из пикапа, насыщен самыми разнообразными запахами, и все они смешиваются таким диковинным образом, что Ларк невольно вспоминает крупные шариковые ручки, стержни которых, наполненные чернилами разных цветов, нужно устанавливать на свои места по одному.

Клац.

Чуть различимый арахисовый запах спрея-фиксатора.

Клац.

Сырое, затхлое подземелье. Ларк мгновенно представляет необъятную пещеру, в которой держат сестру.

Клац.

Легкий аромат тела не спавшей всю ночь Бетси – сердце сбивается с ритма.

Клац.

Гниль. Что-то протухшее, кишащее личинками, приторно воняющее, разложившееся. Ларк захлебывается рвотой. Аша с проклятиями отшатывается назад.

– Пристрели эту дрянь! – кричит с крыльца Крупп. – Разнеси ее вдребезги!

Нити, пробивающиеся сквозь стекло, чуть колеблются из стороны в сторону, лениво изгибаясь в унисон друг с другом, как пшеница на легком ветерке. По мягким сиденьям ползет тень, дергаясь так, словно источник света находится где-то извне, а не в салоне машины. В сознание Ларка вдруг вновь отчетливо проникает низкое шипение – какая-то фонетическая обыденность. Слово. Раздающееся само по себе. Обретающее форму.

«Хссс».

Выкрик Круппа, требующего уничтожить это создание, кажется чрезмерно жестоким.

– Я не могу этого сделать, – отвечает Ларк. Для него это равнозначно требованию застрелить Бетси.

– Давай, чувак, – все твердит Крупп, – ты только посмотри на это.

Шипение затихает. Слово в голове рассеивается, как пыльца на ветру, сменяющееся полной пустотой.

– Что. Это. За хуйня, – наконец произносит из-за спины Ларка Аша.

Крупп хрипло и натянуто смеется:

– Молись, чтобы Бетси Ларкин ничего не дарила тебе на день рождения.

Аша осторожно подходит к машине:

– Ларк?

– Это подарок, – вздыхает он. – От Бетси. Одно из ее искажений.

– О, – тянет она, прикрывая рот тыльной стороной ладони, словно скрывая какую-то неподобающую реакцию. – Я думала, что они должны являться частью законченных картин.

– Так и есть. Это из «Полуночников».

– Хоппера?

– Да.

– Но теперь оно здесь. Перед нами.

– Она подарила это мне.

– Ларк, мне кажется, ты не совсем ясно видишь все то, что касается твоей сестры. Границы того, на что она способна, довольно проницаемы. Я имею в виду, ты просто оглянись вокруг.

– Она порой очень странно взаимодействует с людьми. Возможно, я просто к этому привык.

Аша колеблется между дипломатичностью и отвращением.

– Ну, это, конечно… довольно мощно.

– Оно, блядь, живое, – говорит Крупп, как будто не может поверить, что именно ему предстоит быть голосом разума. – Оно выросло или что-то в этом роде. – Он отступает в самую тень, прячась под козырьком крыльца. – Ну же, чувак, – умоляет он, – просто пристрели эту дрянь, пожалуйста.

Ларк буквально разрывается между искажением, которое уже не столько в банке, сколько само стало ею и смутно присутствующим где-то рядом на краю сознания Круппом, который медленно отступает назад, а потом вдруг резко бросается вверх по ступенькам.

«Привет?»

Слово само всплывает в его сознании. Он переводит взгляд на банку. Она пульсирует. Дышит. Стекло изгибается, становясь то выпуклым, то вогнутым. Оно словно здесь и сейчас, прямо на глазах, учится гибко и плавно двигаться. Реснички улавливают ветерок из иного мира, который сам Ларк не может почувствовать. К горлу подступает желчь. Сердце бешено колотится. Слово, раздавшееся в голове – «привет», – звучит статично, как радиостанция, находящаяся вне зоны действия сети, и в такт этому звуку мигают габариты пикапа. Голос в голове принадлежит не Бетси – это вообще не голос, а скорее представление слова, синтаксис без тональности, но в нем можно уловить искомую теплоту. Желание получить отклик.

– Лаааарк! – Аша настойчиво тычет пальцем в темноту крыльца. На лужайке раздается сухой щелчок, а вслед за ним слышится металлический лязг затвора ружья.

– Черт, – бормочет Ларк. А затем кричит: – Крупп! Положи оружие!

У него самого винтовка не заряжена – сейчас это просто мертвый груз. Им, конечно, можно оглушить человека, находящегося вблизи, но как огнестрельное оружие она бесполезна.

– Пошел ты, Ларк, – отвечает Крупп. – От тебя воняет мочой.

«Привет?»

На этот раз звук звучит более настойчиво. Слово словно запечатлевается прямо под веками. Боль, приятная боль, похожая на боль, тянущую мышцы после долгого дня в студии, сопровождает этот отпечаток, как хвост кометы.

– Ты это слышишь? – спрашивает он Ашу.

– Слышишь что?

Крупп спускается по ступенькам, пересекает поляну и подходит к границе света, падающего через открытую дверь пикапа. Ружье – темный разрез на торсе. Палец вытянут прямо вдоль ствола, чуть выше спусковой скобы. Изготовка к бою. Ларк помнит, как Йен по молодости вводил их в курс дела, сигарета плясала в губах, а сам он демонстрировал безукоризненное владение оружием – его когда-то научил этому дядя. Коробка с патронами зажата у Круппа под мышкой.

– Ты не мог бы взять себя в руки? – Ларк отступает назад, почти прижавшись ногами к подножке пикапа. От банки за его спиной исходят струи кружащегося в воздухе аромата.

– Послушай, – говорит Крупп. – Я знаю, что в доме твоего отца я просто вышел из себя, но сейчас дело не в этом. Я все делаю правильно. Эта пакость просто проклята!

«Привет».

Крупп вскидывает ружье и целится прямо в Ларка:

– Убирайся с дороги!

– Крупп!

Сейчас ему все, как никогда, кажется нереальным.

«Мы с тобой перекидывали десятицентовики через прилавок!»

Крупп и Ларк. Субботы в «Абажуре». Тридцать лет дружбы. Все это стекает в черную дыру ружейного ствола, все отношения, столь же искривленные, как и изменившаяся банка, такие же искаженные и неузнаваемые.

– Крупп… – Ларк вскидывает руку в нелепом жесте, словно указывая на ружье. – Послушай меня. Ты же