Черное сердце - Сильвия Аваллоне

Отец вошел в палату, встал у кровати, посмотрел на дочь. И рухнул, как башня из песка.

Он рыдал, всхлипывая, размазывая сопли, как ребенок. Это было ужасное зрелище. Ведь он был добрым человеком. Сильным, понимающим, с чувством собственного достоинства. И до этого момента он старался – непонятно, за счет каких ресурсов, – держать удар. Он не отчаивался, действовал. Не выпуская из рук телефона, не отдыхая по ночам, не жалея денег на адвокатов, на консультации. Его били по спине, а он вставал и подставлял еще и живот. Но батарейка – это слишком. Маленькой детали из пульта дистанционного управления хватило, чтобы прорвать плотину.

Риккардо ничего тогда не сказал, даже не присел на край кровати. Убедившись, что его дочь-катастрофа жива, он плакал и плакал. Потом, когда слезы утихли, он наклонился к ней. Поцеловал в лоб. И ушел. В тот рождественский день 2001 года Эмилия поклялась, что отец больше никогда не будет из-за нее плакать. И призналась себе, что Марта была права: лучше в «интернате», чем в больнице.

Я вернулся вместе с Базилио. Его светлые глаза за запотевшими линзами очков, казалось, выражали удивление, а может, более глубокое чувство – благодарность.

– Не ожидал, – извинился он, – у меня было только это. – И протянул коробку с печеньем.

– Ну что вы! Давайте без формальностей, – ответил Риккардо. И поскольку они были знакомы, хоть и не близко, но давно, пожимая друг другу руки, они посмотрели друг другу в глаза. Но, не желая притворяться и ставить Эмилию и меня в неловкое положение, ничего не добавили.

Снова пошел снег. Эмилия выпила еще ликера. Ее тело размякло, расслабилось до такой степени, что она прилегла мне на колени и так и осталась лежать, не обращая внимания на остальных. Мы касались друг друга. Теперь, когда знакомство состоялось и в целом все прошло не так уж плохо, мы стали думать о том, как ей потом пробраться ко мне.

– Твой отец сделает вид, что ничего не заметил, – прошептал я ей.

– Но Мадонна укроет все покрывалом, – рассмеялась она. – И ты поможешь мне залезть в окно…

– Ну же, перестань меня трогать.

Риккардо и Базилио делали вид, что ничего не замечают. Они говорили о погоде и о том, что из-за метелей есть опасность застрять здесь до Нового года.

– Вряд ли, – сказал Базилио. – Бруно сможет расчистить дорогу за одно утро. Когда вам нужно вернуться?

– Зависит от того, – улыбнулся Риккардо, разворачивая кулич, – как все сложится. Я бы не хотел мешать…

Мы вчетвером сели за стол, в бокалах искрилось шампанское, а на фарфоровых тарелочках Иоле лежал разрезанный панеттоне. Риккардо поднял бокал и посмотрел на дочь.

– Ну, поздравляю! Счастливого Рождества! – сказал он.

– Счастливого Рождества! – ответили мы с Базилио хриплыми от волнения голосами.

Эмилия промолчала. Звенели бокалы, а она не смотрела ни на меня, ни на Базилио, ее взгляд был устремлен только на отца.

Со временем она привыкла. Ложилась в одном халатике рядом с Мартой, устраивала себе косметические процедуры в монастырском спа-салоне с видом на стены и колючую проволоку. А потом, спустя какое-то время – кучу времени, – стала получать увольнительные, и отец приезжал забирать ее, как когда-то из школы. Сначала они шли в «Макдональдс» или «Бургер Кинг» – перекусить вместе с теми, кто по каким-то причинам не праздновал Рождество. Съедали свои сэндвичи и уходили, чтобы сделать Эмилии единственный подарок, о котором она мечтала: прогуляться. Лучше на холмах около виллы «Спада» или парка «Вилла Гиджи». Солнце, дождь, туман, снег – не имело значения. Она хотела ощущать мягкую землю под ногами. И небо, которое распахивалось так широко, что кружилась голова. В «интернате» было как в животе у матери: тесно и безопасно. Там ты страдал, задыхался. Но ужасная правда заключалась в том, что ты чувствовал себя хорошо. Все проблемы, которые тебя туда привели, оставались вне этих стен.

И сейчас, единственная женщина среди мужчин (наконец-то), Эмилия думала о том, что Рождество в Сассайе напоминает ей времена, когда она была ребенком: сидишь на диване, смотришь мультики, а мама гладит тебя по голове.

Она подумала: интересно, вспоминает ли Риккардо про батарейку? Сравнивает ли с тем нынешнее Рождество?

Между Рождеством тем и этим они много работали. Они старались. Любой пустяк мог все разрушить. Но в то утро Эмилия снова доверилась отцу. И Риккардо вздохнул:

– Только не проси меня представляться Морелли, пожалуйста.

– Нет, конечно! Просто ничего не говори!

– Все-таки будет лучше, если ты сама ему скажешь.

– Папа…

– Настройся на это…

– Да, как-нибудь.

– Не тяни. Дальше будет только хуже. Не нужно смеяться над бедным парнем.

– Я не смеюсь над ним! Я его защищаю.

Было уже поздно. Украдкой, под столом я держал руку Эмилии в своей. Мы непринужденно болтали о чем-то. За окном падал крупными хлопьями снег и укрывал Сассайю холодным одеялом. В одной лишь комнате горел свет, в одной лишь комнате топилась печь.

Вернувшись в тот вечер домой, я впервые за много лет нашел в себе мужество позвонить сестре.

17

Через пять дней выглянуло солнце.

Я проводил Риккардо вниз по тропе, одолжив ему свои старые резиновые сапоги. На плече я нес лопату, чтобы, если нужно, расчистить тропу. Мы попрощались на парковке в Альме без слов, но с искренней улыбкой. Я спешно вернулся домой.

Эмилия была уже там, голая. Весь в поту, я рухнул на нее. Снег таял. Сассайя, снова только наша, звенела капелью – с крыш, с веток, с колючек ежевики. Был почти полдень, а мы, растворившись в ярком свете, сливались в одно целое.

Потом лежали на кровати, молча, держась за руки. Наконец-то свободны от работы и семейных обязательств. Небо казалось таким высоким, голубым, холодным, как будто вселенная была только что создана и, кроме нас двоих, на Земле не было других мужчин и женщин.

– У меня есть предложение, – сказала Эмилия необычно вкрадчивым тоном. – Конечно, если ты захочешь. Если не сочтешь за глупость.

Я повернулся и посмотрел на нее: ее веснушки весело искрились.

– Пойдем потанцуем завтра вечером? – и засмеялась.

Я нахмурился:

– В смысле?

– Танцевать! – И она слегка толкнула меня. – Танцевать!

Она вскочила на смятые одеяла и стала извиваться в солнечных лучах перед окном, в котором никто не мог ее увидеть.

– Дискотека!

– Послушай, мне почти тридцать семь… – Я улыбнулся. – Я не ходил туда и в лучшие времена.

– Тем более! Никаких лучших