Черное сердце - Сильвия Аваллоне

Эмилия дрожала и как будто боялась поднять на меня глаза. Ее отец встал из-за стола мне навстречу, протянул руку, приветливо улыбаясь. Это был тот самый человек, который выносил на солнце матрас. Та же элегантность, те же городские манеры. Но сейчас, внимательно разглядывая его в безжалостном электрическом свете, я подумал, что уже видел его где-то. Я имею в виду, до 2 ноября. Сильно раньше. И от этой уверенности у меня запершило в горле именно в тот момент, когда я пытался поздороваться.

– Очень приятно. Риккардо.

Его рукопожатие было энергичным, но не жестким: ему не нужно было мне что-то доказывать. Когда он отпустил мою руку, я смущенно достал из кармана куртки бутылку орехового ликера, который настаивал в погребе, и протянул ее Эмилии. Она взяла бутылку так, словно едва знала меня. Потом я снял куртку и огляделся по сторонам, чтобы понять, куда ее повесить, как будто впервые был на этой кухне, где мы с Эмилией чего только не вытворяли.

Мы сели. Я напротив Риккардо, Эмилия – между нами. Стол был убран, от обеда остались крошки и графин с водой. Эмилия грызла ногти, я молчал. Риккардо с улыбкой смотрел на нас. Он развел руками и сказал:

– Я бы с удовольствием попробовал ликер.

Он уверенно направился к буфету и достал три хрустальные рюмки. Риккардо очень хорошо знает дом, подумал я. Мы с Эмилией переглянулись. Ее указательный палец с содранной кожей кровоточил. Нам всем позарез надо было выпить.

Риккардо поставил рюмки на середину стола и наполнил их до краев.

– По цвету видно, что хороший, – оценил он.

Риккардо был непохож на классического «ревнивого итальянского папашу». Наоборот, он считывал наше напряжение и прилагал все усилия, чтобы его разрядить. Он был из тех людей, которые стараются, чтобы все в их компании чувствовали себя комфортно. Я подумал, что с таким отцом в жизни Эмилии не могло произойти ничего ужасного. Кроме смерти матери, конечно. Она не могла стать наркоманкой – наиболее вероятная гипотеза, которую я себе придумал. И вряд ли она родила ребенка и бросила его – еще одна, но менее вероятная гипотеза. С таким отцом, подумал я, ее жизнь до Сассайи не должна меня пугать.

– Отлично, – кивнул Риккардо, смакуя ликер, – действительно чувствуется вкус грецкого ореха.

– Здесь полно каштанов и буков, – выдавил я из себя, – но если пойти в сторону Пиаро, спуститься вниз, там растут ореховые деревья.

– Возле ручья, да. Я знаю эту местность.

Я посмотрел на Эмилию и успел заметить, что она испепеляет отца взглядом. Он же, напротив, выглядел спокойным и непринужденно сменил тему:

– Эмилия сказала мне, что ты преподаешь в школе в Альме. Много у тебя учеников?

Я, кстати, такой же, как он: не люблю ставить других в неловкое положение. Не нужно спрашивать, откуда он знает эту местность. Было Рождество, и меньше всего мне хотелось расстраивать Эмилию. Я обещал ей, что подожду.

– В этом году тринадцать, разного возраста. Мультикласс.

– Как было раньше, да? Наверное, интересно работать учителем в маленьком городке. Быть ориентиром не только для детей, но и для всех жителей.

Я подумал о Патриции и горько улыбнулся.

– Теперь почти у всех есть интернет. В школе им скучно. Мечтают поскорее уехать отсюда. Только один говорит, что останется и будет пастухом, как его отец. И не очень-то хочет учить итальянский.

Риккардо, закинув ногу на ногу и медленно потягивая ликер, слушал меня с интересом. Эмилия уже допила свой и налила себе еще. Я заметил, что от ликера у нее раскраснелись щеки; румянец очень шел к ее веснушкам.

– Должно быть, сложно заинтересовать детей итальянским, когда у них под рукой фильмы и видеоигры. Ведь здесь нет ни кинотеатра, ни библиотеки.

Когда я мылся, я вылил на себя полбутылки геля для душа и теперь вместо собственного запаха вдыхал хвойный аромат. Воротник рубашки сдавливал горло. Это был как бы не я. Но от печки шло упоительное тепло, синяя клетчатая скатерть выглядела по-домашнему, а ликер, который успокоил нервы Эмилии, успокоил и мои.

– Однажды утром мы видели оленя, – услышал я себя откуда-то со стороны. – На берегу ручья, совсем рядом со школой. Мартино Фьюме – тот самый, который хочет стать пастухом, – первым его заметил и позвал нас всех к окну. Какой величавый был этот олень! С внушительными рогами, густой шерстью, важной мордой. Он был так близко, что мы могли заглянуть в его желтые, немигающие глаза. Как будто сам король нашей Долины спустился из леса, чтобы что-то сказать нам. – Я допил вторую рюмку, поставил ее на стол. – Дети потом написали в сочинении, что это было незабываемо. Оленя непросто увидеть в живой природе. И все же он более реален, чем все остальное.

Эмилия вдруг вскочила. Она подбежала к письменному столу и вернулась с карандашом и бумагой.

– Опиши мне его снова, – попросила Эмилия. Загнула край скатерти, положила шершавый лист на деревянную поверхность стола и принялась энергично набрасывать, штриховать, растушевывать. Я понял, что это ее способ управлять ситуацией, и выбирал самые точные прилагательные, начиная с рогов: темные, шишковатые, высокие, потертые временем, непогодой, стычками, грозные, торжественные.

Риккардо влюбленно смотрел на нее. И я смотрел на нее так же. Голова склонилась над столом, волосы спадают на лицо, рука быстро скользит по бумаге. Я заметил, что она левша. Из-под пальцев на свет выходил ее дар. Мы молчали, чтобы не мешать. Пока она не закончила. Пока не подняла лист и не показала нам оленя, которого мы с учениками видели тем апрельским утром.

– Когда ты открыла в себе этот талант? – не удержался я.

Я думал, это безобидный вопрос. Но ее лицо потемнело. Как нередко бывало, с внезапностью, мне непонятной. Творческий порыв тут же рассеялся. Осталась Эмилия – отрезвленная, защищающаяся. В присутствии отца она не хотела лгать мне.

– Поздно.

Риккардо впервые опустил глаза.

– В старших классах… – она поморщилась, – я училась в лицее, но не очень хорошо. Пришлось сменить школу. Однажды не знала, чем заняться, стояла у окна, у меня был блокнот и карандаш. За окном виднелись холмы, крыши. Вот так и случилось.

Я вернулся к оленю. Держал лист и изумленно разглядывал его. Он был живой. Он вытянул морду и мирно смотрел прямо на меня.

Риккардо в очередной раз встал. Он хотел разрядить ситуацию, преодолеть ледяное молчание, воцарившееся после ответа Эмилии. Открыл холодильник, достал бутылку игристого вина:

– Мы ждали тебя, чтобы вместе отпраздновать.

Я отдал рисунок Эмилии и огляделся. Не