Варварогений децивилизатор - Любомир Мицич

тобой моё освобождение, стереть из памяти и утопить в любви все унижения, которым меня незаслуженно подвергли эти цивилизованные типы.

Ах, отпечатки пальцев!

Скажи, тебе хоть раз в жизни доводилось испытать такое чувство освобождения? Нет же, я прав? Нет! А жаль!.. Оно того стоит, это почти как чудо! Ведь очевидно, что те, кому неведомо опьянение человека, освобождённого из тюрьмы, никогда не познают истинную ценность свободы.

Митинг в губернаторском дворце в Фиуме после Кровавого Рождества. На балконе – Г. Д’Аннунцио. Кон. декабря 1920

В то же время, как только я вышел из тюрьмы, у меня возникло ещё одно ощущение. Оно знакомо каждому ребёнку и тем счастливчикам, к которым оно приходит во сне: чувство, как будто летишь на собственных крыльях!.. Оно было чересчур реальным и ещё более осязаемым потому, что я буквально «летел» от тюрьмы, расположенной в верхней части города, неподалёку от Дворца губернатора83, до гостиницы «Европа» (забавное, однако, совпадение!), которая стоит у самого моря. Кажется, будто весь путь я пролетел, не касаясь земли. И кстати, больше никаких воспоминаний об этих минутах у меня не осталось. Я ничего не знаю о том городском квартале, где Д’Аннунцио вершил судьбу Фиуме, я совсем не помню названий улиц, я совершенно не могу судить о расстояниях – тогда они для меня попросту не существовали. Не было такого предмета или дома, который бы привлёк моё внимание и сохранился в памяти. Лишь две звезды, никому, кроме меня, не видимые, влекли меня к себе, точно магниты: любовь и свобода!..

* * *

Я продолжаю письмо, но на этот раз я пишу тебе из ресторана «Ла читта ди Милано», который славится своими блинчиками и вином Чинчано («Чинзано»)… Для невиновного один день в тюрьме – это целая человеческая жизнь! Неделя душевных мук стала для меня не просто тяжёлым испытанием, а сущей инквизицией.

Такой человек, как я, которого затравили сидящие у власти жалкие бездари, страшнейшие враги любой страны, никогда не забудет и не простит им этого злодеяния. И вообще, почему такая судьба досталась именно мне?.. Зачем они толкали меня к самому краю пропасти? Неужто они надеялись, что я сам туда прыгну?.. Так меня наказывают за то, что я рассказал моей стране правду о ней самой, или за то, что воспел её будущее, которое эти слепцы не видели и не могли даже себе представить?.. Или же за то, что я нещадно высмеивал эти безмозглые, набитые чванством головы, неистово критиковал нравственное, общественное, культурное и политическое разложение в нашей стране, объятой лютым «югославизмом»?.. А может, за то, что я яростно выступал против тех, кто попрал величие сербской нации, кто продал сербиянство и саму Сербию?..

Конечно, духовное разобщение сербской нации уже произошло, оно даже закреплено в так называемой Видовданской конституции 1921 года84. Что за бестолковщина!.. Она проповедует единение и в то же время провозглашает национальный и политический триализм высшим законом. Она покровительствует врагам государства и постоянно притесняет своих создателей и защитников, она выступает гарантом равенства неравных, поэтому-то я и кричу: долой антисербские настроения! Долой равенство, которым пользуются враги Сербии – те, кого мы победили! Я кричу: да здравствует вечная и неделимая Сербия, что простирается от Альп до Салоников!.. Да-да… я знаю… мы слишком многого ждали от наших правителей, и на беду эти мужланы возомнили себя государственными деятелями. Мы хотели от них того, чего они не способны дать: свободу сербиянству!.. Лишь оно может увековечить победу сербского народа, упрочить Государство, навести порядок во всех внутренних и внешних делах нации… Да, я кричу и требую: свободу сербской мысли во всей её полноте, свободу сербскому народном духу, свободу исторической миссии сербиянства на всей территории, которой сегодня присвоили идиотское название «Югославия», свободу свету, которым озаряет нас зенитистский маяк!

* * *

Я всё ещё пишу тебе из Фиуме.

Я собираюсь в Париж, а мне предлагают Рим. От Рима я отказался, а в Париж мне ехать не советуют. За эти дни я разослал письма и телеграммы чуть ли не во все стороны света, я обращался с просьбой о содействии в Белград, в Женеву, в Лион, в Милан, в Париж, в Рим, но ни от кого ничего не добился. Ответ пришёл только из Рима, от славного малого Маринетти85, и ещё из Лиона, от одного поэта по имени Малеспин86. Барбюс от меня отвернулся, позабыв, что ещё в Белграде сам же расцеловал меня в знак «братства»87. И точно так же поступил Драгиша88.

Я обиваю пороги итальянских ведомств (где все говорят по-сербски!) и прошу разрешения уехать сейчас же туда, куда я хочу, но мне не дают документов. Однако как только я сделал вид, будто в Фиуме мне нравится, они начали торопить меня с отъездом. Тогда я запросил визу во Францию у французского консула на сербской территории, в Сушаке (разумеется, через посредника), но мне отказали под предлогом того, что я нахожусь в Италии. Я пришёл за тем же к французскому консулу в Фиуме, но именно в тот день его, как мне сказали, не было на месте. Ах, если бы ты только знала, из каких перипетий состоит жизнь изгнанника, если бы ты только могла себе представить, что это за клетка, по которой мечется загнанный лев!.. Ещё я виделся с госпожой С., женой одного университетского профессора из Загреба, сербского дипломата, буквально вчера служившего уругвайским консулом…89 Она искренне пообещала помочь, посодействовать мне, однако мой старый «друг» – с которым я завёл знакомство, ещё когда меня свергли с моего Олимпа и я вынужден был покинуть Авалу, – не захотел облегчить мне жизнь, хотя, по словам его супруги, охотно поддерживал хорватских сепаратистов. Ха! Нужно было и впрямь провести годы войны по ту сторону баррикад, выступать против союзников и терпеть поражение за поражением на поле битвы, чтобы выйти из этой схватки настоящим победителем!

И вот в каком положении я оказался: ни уехать я не могу, ни остаться! Уже целый месяц продолжается моя борьба за свободу и за беспрепятственный выезд из этого гигантского склада чёрных рубашек. Неудивительно, что мысль о депортации на Липарские острова навязчиво крутится в измученной моей голове, увы, почти полностью лишая меня силы воли. Она затмила все остальные размышления, словно чёрная-пречёрная туча, словно исполинский отпечаток пальца!

[3]

Дижон, 15 января 1927

Наконец-то!..

Сербица-Красавица моя, с каким облегчением я