Ваш вылет задерживается - Бэт Риклз

рассмеялась ей в лицо. Назвала назойливой старухой, сказала, что это не ее собачье дело. И добавила, что, если у нее что-то есть, а у вас нет, это не значит, что она должна от всего отказаться – лишь бы вам было комфортнее в вашем жалком мирке. Она чудовищно вела себя с бабушкой. А когда та умерла, Кейли сказала: «Туда старой карге и дорога». Ее слова. И потом рыдала на похоронах, рыдала, обнимала всех вас и причитала, как жалеет, что не нашла времени приехать. А знаешь, почему не нашла? Потому что – цитирую – не собиралась «тратить время на нотации какой-то завистливой старой коровы». Бабушка показала ей зеркало, а Кейли не понравилось свое отражение. Разбила зеркало вдребезги, чтобы спать спокойно.

Я не могу выдавить ни слова. Полное оцепенение.

Потому что… это очень похоже на правду. Даже не буду пытаться отрицать.

Кей все обещала приехать, передавала приветы по телефону через кого-нибудь из нас, находила отговорки. Однажды рыдала папе в трубку – как ей тяжело видеть бабушку в доме престарелых, такую больную, слабенькую. Но она, кажется, не замечала, как тяжело было всем нам.

Майлин рыдала после каждого визита к бабушке, но все равно ездила через день. Черт, Майлин специально подгадывала свои визиты под те дни, когда обещалась приехать Кей: мы же все знали, что Кейли не появится. Наша младшая сестра отменяла встречи с друзьями, пропускала хоккей, допоздна сидела над домашкой – лишь бы не допустить, чтобы Кейли в очередной раз всех подвела.

Кейли не приехала ни разу.

Мы все винили Маркуса. Эту ее новую жизнь с ним. Загруженность на работе. Верили любым оправданиям. Потому что иначе…

Потому что иначе выходило… да, именно это. То, о чем говорит Джемма. А это настолько жестоко и невероятно, что никто из нас никогда бы не осмелился даже допустить такую мысль.

Я знал, что бабушка говорила с Кей о Маркусе. Знал, что Кей не слишком-то к ней прислушалась. Но чтобы наговорить в ответ такое… Чтобы вычеркнуть бабушку из жизни, не моргнув глазом… Это не та Кейли, которую мы знаем.

Джемма, видимо, замечает, что попала в больное место. Переводит дух. Быстро смахивает со щек несколько слезинок. Я мямлю что-то невнятное, вяло протестую – мол, ты ошибаешься, все было не так, Кей бы никогда, это не она…

– Нет, – тихий голос сбоку заставляет меня вздрогнуть. – Это как раз очень на нее похоже.

Черт, я напрочь забыл, что Франческа тоже здесь, не говоря уже о том, что она слушает всю эту грязь. Первая мысль: ну конечно, что же ей еще говорить, она ведь пытается увести Маркуса, да и сама не подарок. Но я смотрю на Франческу и вижу у нее на лице странное смущение, даже виноватость. Она выглядит расстроенной, будто ей тяжело все это слышать.

Выглядит так, как я себя чувствую. Что вообще-то бред… но она мягко продолжает:

– Я думала, может, мне мерещится. Или… наверное, в глубине души я понимала, что наша дружба с Маркусом явно не совсем дружба. И Кейли это видела. Она ревновала, держалась холодно и раздраженно, что неудивительно. Но она никогда не казалась мне… ну, теплым человеком, душевным. И уж точно никогда не рассказывала о родных – я и не думала, что у вас такая дружная семья. Маркус говорит, она довольно… требовательная. – Франческа произносит это так, что становится понятно: он выразился куда менее дипломатично. – И бывает резковата в общении. С ней сложно.

Джемма откидывается на спинку стула, берет кофе.

– Что он еще о ней говорил?

Франческа пожимает плечами.

– Да так, несколько замечаний о том, об этом… Я, наверное, слишком много в них вкладываю.

– Что это были за замечания? – я уже почти допрашиваю ее.

– Ну, например… – Она закатывает глаза, припоминая. – Если он допоздна задерживается на работе – всегда шутит, что у него девушка с запросами, приходится вкалывать, чтобы соответствовать. А когда мы идем выпить после работы, говорит, что надо бы домой, но хочется отдохнуть от нее. От Кейли. Это…

Франческа хмурится, ерзает на стуле, потом быстро добавляет:

– Вообще-то все это довольно мерзкие и мизогинные вещи, и остальные ему поддакивают, но я всегда говорила себе – это потому, что она для него просто компромиссный вариант. А будь он с той, кто ему действительно дорог, все было бы иначе.

– Подлатать, и сойдет, – кивает Джемма и цедит: – Вот козел.

Я мычу в знак согласия – членораздельную речь я сейчас вряд ли потяну. То, что говорит Франческа о Маркусе, – не откровение. Проблема не в том, что он хотел сделать из Кей домохозяйку, у которой нет своей жизни. Проблема в том, что она вдруг начала нанимать уборщиц и вечно жаловалась – мол, «плохо работают». А когда мы спрашивали, почему бы им с Маркусом самим не заняться уборкой, раз это такая проблема, – морщила нос.

Эта Кейли больше похожа на ту, о которой говорит Джемма.

Ту, которую, похоже, видела и Франческа.

Я давлю пальцами на глаза, сильно тру. В голове – во лбу – пульсирует боль, и вдруг на меня обрушивается весь шум аэропорта. Грохот подносов, скрип колес, хаотичный топот, телефонные звонки, писк касс, голоса людей, делающих заказы, беспечная болтовня вперемешку с жалобами на задержки рейсов.

Неужели весь мир может жить как ни в чем не бывало, когда все перевернулось?

Я с трудом поднимаю голову, и мой взгляд скользит в сторону терминала. Высокий потолок, рекламные щиты за краем балкона, где фуд-корт. Медленно вращается зеркальная башня. А где-то там, снаружи, бушует шторм, держит нас в заточении.

Пятнадцать часов до церемонии – и вдруг кажется, что этого мало, слишком мало.

Глава восемнадцатая. Франческа

Леон замолкает, и гневная тирада Джеммы наконец прерывается – во всяком случае на время. Кажется, ей еще есть что сказать, и немало, но сейчас она выглядит совершенно измотанной. Бледная, обмякшая – будто все силы ушли на эту эмоциональную вспышку.

Я ее не виню – сама чувствую себя как выжатый лимон.

Эта стычка, эта карусель признаний далась нам нелегко – думаю, сейчас самое время перевести дух и переварить услышанное.

Аэропорт вокруг нас гудит как улей – толпы людей в томительном и нетерпеливом ожидании своих рейсов. Неподалеку что-то с грохотом падает, и я замечаю высокого крепкого парня – он только что споткнулся о барный стул и расплескал половину пива. Наверняка едет на мальчишник или что-то