Я и все остальные - Евгений Альбертович Мамонтов

У обеих — нескончаемые кипы тетрадок. У обеих — непотопляемые плоты бумаг. А ещё — в изобилии книг. У обеих криво-косо и никак — с личной жизнью.

Май. Грозовых туч клочки. Неживая зелень чахнет. Под окном душным маревом — разлапистый сиреневый куст. В кусту, очумев от духоты, орут воробьишки. Их не видно в густой листве и сиреневых гроздьях — и кажется, это сам куст трещит, кипит, верещит… Почему-то хочется бросить туда камень.

Сима на кухне с гречкой возится. Сначала перебирает полчаса, потом моет в трёх водах… И впрямь вздремнуть… Старенький продавленный диван кряхтит, дует в левое ухо, шепчет: спи, моя хорошая, спи… Колют ресницы. В груди прикипела слеза.

Даже во сне запах сирени вплывает в комнату и стоит сонным облаком над изголовьем. Оттого, должно быть, сны такие странные. Глубокий обморок сирени. Во сне я сидела в сиреневом кусту, пела сиреной, чирикала воробьём, щёлкала соловьём, проверяла тетради и жаловалась на тесноту куста. Ещё клевала гречку. Потом плевалась гречкой прямо из куста на всех проходящих мимо Глебов.

…Очнулась поздним вечером, когда натягивало сумерки. В форточку тянуло сиреневой и земляной сыростью, дождевой свежестью, мокрой травой… Где-то в углу позванивал злодей-комар. Видимо, пока спала, прошел дождь.

На подоконник натекла лужа. Пытаясь задвинуть шторы, увидела: прямо на подоконнике лежит, очевидно, заброшенная в форточку, растрепанная мокрая ветка сирени и какой-то мятый тетрадный листок. Подоконник усыпан сиреневыми звёздочками. Чёрт-те что! Одинокая ветка сирени! Ветка, наверное, была сломлена прямо под окном, а записка накарябана на ходу: почерк неровный, листок вырван кое-как из тетради. Лист сложен вчетверо и подписан: «Поэтессе от Артура». И запутанно-витиеватый росчерк.

Сначала ничего не понятно; перечитываю странный текст ещё и ещё: «Каждый день я прохожу мимо этого окна и замираю, видя ваш образ в окне. Вы моя тайная любовь. Я не могу прожить и дня, не увидев Вас. Я Вас (маленькое в исправлено на большое) люблю. К моему великому сожЕлению я незнаю вашего имени, но я знаю, что Вы поэтесса, а я поэт. И одно из моих стихов написанных для Вас:

Моя любовь к вам горяча

Я Вас люблю и что же?

Моя любовь ведь не спроста

На что она похожа?

Она похожа на цветы,

На солнце и на ветер.

Люблю я Вас

Любите Вы меня, как солнце ярко светит.

Артур».

— Сима! Откуда мне сие?

— А?

— Ты, дочь израилева, смотришь хоть, чё нам в окна кидают? Я в отключке, а ты чем хату сторожишь? Ходила, что ль, куда?

— А то ж. К Артаку. — У Симы маслено-сыто блестит зелёный, мастерски подведённый глаз.

— Ну ты, мать, даёшь!

— Не без этого. Всё почище твоего Глебушки! А это чего?

— Загадка мирового океана! На подоконнике нашла. Какой-то кретин кинул. Тебе, что ли?

— И что пишут?

— Тайная любовь — пишут!

— Ого! Тебе или мне? А подписано? Дай-ка!

— Да подписано — Артур.

— Шутишь! Таких имён-то в природе нет. Только в книжках.

— Ага, Артур нету, а Артак — есть. Аж два. — Сима падает на кровать, давясь хохотом. У неё в настоящий момент и вправду два знакомых Артака, и оба вожделеют её страстно.

— Не, Ленка, это тебе! Вишь, он пишет: «Я знаю, что Вы поэтесса…» На Вы зовет, собака! А мож, это судьба! Какой-нить Желтков из соседнего дома. И стиль — глянь, какой утончённый: «Вы моя тайная любовь…»

— Ага, Желтков. Только браслет не прислал. И ошибок вагон. Ты кому своё окно показывала?

— Да вся округа знает, что мы здесь кантуемся. Небось, пятый год в этом садике паримся. Тоже мне, тайна.

— Нет, ну кому это надо? Это ж надо изловчиться, дотянуться до форточки и закинуть!

— Ага, и знать, что нас в этот момент нет дома. Или мы спим.

— А ты прикинь, он должен быть верзила, форточка высоко.

— Баскетболит, однако. Да плюнь, Ленка, дурак какой-то, и шутки у него дурацкие. Иди гречку поешь. Сделала с грибами, с морковкой и с лучком. И капустки квашеной достала из маминой банки, сделала, как ты любишь.

— Спасибо, Сима, я выйду за тебя замуж.

Сима ржёт и опять валится на свою старомодную кровать с пружинной сеткой.

* * *

Вот ведь ерунда же, а застряло: «Каждый день я прохожу мимо этого окна…» Нет, если человек хочет подурачить, он основательней к делу подойдёт: пожалуй, и приличный текст из книжки перепишет, и листок надушит, и время встречи назначит… Этому же воздыхателю было некогда — спонтанно писал, на импульсе. И листок, криво вырванный из тетради — из тетради? — меня щекотнула догадка…

— Сим!

— Ну!

— А ты тетради сегодня собирала?

— Есть пара пачек. Хочешь помочь?

— Дай глянуть!

— Ты что, думаешь?..

— На почерк глянь! Никого не узнаёшь?

— Да как-то сразу…

— Хорошо. Пойдем логическим путем. Автор записки часто ходит мимо нашего окна. Вот ты, Сим, кого в окно часто видишь?

— Ну, Гена ходит каждый день… Лёха-сосед… Да туча народу ходит!..

— Не, Гена вряд ли… ошибки такие дикие. Сим, погоди, а вон этот — кто? Знаешь его? Высокий такой, ражий, рыжий… С собакой.

— А-а-а, — Симочка протискивается между столом и шкафом к окошку, — это Митька Михайлов! Ну, со спины лет двадцать можно дать. Из Германова класса, из 9 «Г».

— Из 9-го?!

— Ну. Ничё так кабанчик, да? Ну, вспоминай, у Германа в классе, где Юрка Шалашников и Коля Гамузов… Вымахал парняга!

— А он стихов случаем не пишет?

Симочка закатывает глаза и мелко-мелко трепещет ресницами. Прикидывает.

— Я у них как раз завтра тетради собираю. Вот и проверим. Почерк сличим.

— Точно! У меня и книжка по графологии есть!

На встрёпанном от дождя сиреневом кусту продолжают верещать воробьишки.

— Сим, форточку на ночь закрой. Кинут ещё какую-нить фигню. Да и комары налетят.

Феньки, обожамчики и халды каблукастые

Общага. Филфак. 416 комната

Фенька, блаженно вытянув голенастые ноги в комариных укусах, лежит на втором этаже двухъярусной кровати и с высоты коечного небоскрёба взирает на бренность и тщету общаговской жизни.

— Луда-ак, не финти! Давай кыш до кина! Пущай душа дохнёт свободой!

— Не смею. «Не лепо ли ны…» Лубак, я сегодня несносен и горд.

Лубак и Лудак — старшухи, последний курс. Заурядные имена их оснащены для крепости непробиваемым заднеязычным, и звучат сурово, как кивок топора: лубак — лудак! Плоскогрудый и узкоплечий Лудак по-кроличьи дёргает лапками, угрожающе