Я и все остальные - Евгений Альбертович Мамонтов

Ан нет — как из того кувшина джинн, из пустяковины этой — всплывает, разрастается, клубится, вспоминается… И вот уже касается тонко плеч, дует тихонько в ухо сквозняк прошлого.

Ну вот же — пуговица. Обычная, чёрной тканью обтянутая, от моего костюмчика учительского отвалившаяся… В тот далёкий мартовский день держалась она на честном слове, и некогда было остановиться, прихватить — минутное же дело! — нет, летела, сбивая каблуки новых ботиночек…

…Знакомо ли вам ощущение, когда что-то давнее, тяготеющее, как долгая зима, сходит с вас, тает, как сугроб — в один только день! И невыносимая лёгкость бытия подхватывает на крыло, холодок щекочет щёки, солнце из тайников сердца выплёскивается наружу… Какие-то слёзы струнами оплетают горло, и точно, совершенно точно с самого утра знаешь, что всё будет так, как задумано, — и ещё лучше, слышишь!..

Не оглянулась, но почуяла спиной шаги, услышала всего-то «здравствуйте»… но сразу провалилась в бархатную яму голоса, и куда-то вглубь нырнуло сердце, притаилось. Посметь не могла взглянуть в его сторону.

…Пишу из прошлого. Из того длинного дня весеннего равноденствия, где расточительное солнце и привольно разлившиеся лужи… Неужели не помнишь? А мне в этот день наконец блеснул свет; просто — кончилась зима.

Отчего это с утра так летелось, пелось, дышалось? Предчувствие встречи. Чуда. «Моя надоба от человека — любовь. Моя любовь, и — если уж случится такое чудо — его любовь. Но это — в порядке чуда. В чудесном, чудном порядке чуда».

После взгляда в упор гипнотически голубых глазищ, после двух пустяковых реплик, сказанных в рабочем порядке, мне уже ничего не оставалось… Ты думаешь, были пути отступления? Оказалось, что до дома два шага, оказалось, что живём мы в одном доме! А лужи оказались, как на грех, непроходимыми-необходимыми…

И вот уже стемнело, и ледком подёрнулись непроходимые лужи, и земля морозно цокает под каблучком, а я лечу, едва дыша, к первому подъезду, взмываю на девятый (кто не знает, на мне новое чёрное пальто, чёрная шляпа, чёрные ботиночки элегантного фасона, кудри вьются, а очки посверкивают!)… Звоню, вхожу, уверенная (резкая, как нате!), а у него озадаченный взгляд: немного раньше пришла, чем ожидал. Хлопочет, спотыкается о косяки, роняет посуду — вот это кино! И на экране твой любимый герой! Смеюсь! Мне легко и неловко, как никогда.

Бесконечно прекрасен в своих неловкостях — огромный, двухметровый, с непропорционально большой головой, с необычайно манким, в ресницах пушистых, взглядом…

Каким соловьём разливался ты, какие пируэты выписывал: включал восточную музыку, взвивался в лезгинке, выводил рулады дурным басом, «козлом свадебным прыгал»! И с блюдами что-то начудил, приправами заморскими сдобрил. А пальцы-то, маменька моя родимая — как у музыканта, самостоятельной сложной жизнью живут, эдакие фортеля выкидывают! А мне ничего — сижу и улыбаюсь: мели, Емеля, твоя неделя!

И подступиться-то к такой принцессе-нетдотроге не знал как, с какого боку на кривой козе подъехать — не ведал! Удивлёно брови вскинул, когда я, отряхнув крошки с юбки, легко встала: «А ты разве не останешься?» В этот момент нижняя пуговка моего пиджачка (что весь день на ниточке едва дышала!) бесшумно отвалилась, скользнула по юбке на пол. Успела заметить, быстро подняла — в карман. «А что, ты рассчитывал на такой вариант?» — засмеялась. «А вот смотри, пуговичка твоя другое задумала…»

Стояли, голову задрав, в мартовской ночи уставившись на комету — далёкую огнеглазую запятую…

А я её больше пришивать не стала, она необязательная, нижняя (без неё удобнее). Бросила в шкатулку. С тех пор и лежит. И выбросить жалко — и ни к чему не пришьёшь.

В лабиринтах осеннего света

О радость красок! Снова, снова

Лазурь сквозь яркий жёлтый сад

Горит так дивно, так лилово,

Как будто ангелы глядят…

И. А. Бунин

Лирическая миниатюра

…И если запрокинуть голову и немного прищуриться на осеннее солнце — и так постоять минуту-другую, — скоро нахлынет прибой лиственный, лабиринт световой, сквозной, просолнеченный, наплывут, позванивая в осеннем воздухе, сонмы ангельские.

…Я уходила последней, и что-то заставило меня остановиться у калитки, осенённой щедрой кроной старого платана. Слоновье-серый, необъятный, напружившийся старческими венами, он уже целый век встречал и провожал гостей здесь, у старой калитки. Закрываю глаза, приклонившись к стволу; кора пузырчата, словно кожа старой мудрой жабы, пупырчато-бородавчата, весь он, старик, в грубых белёсых заплатах, что светятся в осенних сумерках. И столько в нём вековой стати, усталости и покоя, что хочется поклониться ему либо положить золотую монетку в трещину ствола.

Стою, закинув голову, пошатываясь и головокружа, блаженно очумелая, смотрю в вечернее лиловое небо, что едва просвечивает сквозь густые хитросплетения сучьев и листьев. И словно вхожу в этот лилово-изумрудный лабиринт, созданный прихотливыми извивами воздуха.

Осенний свет, проходя сквозь холстинковую плоть листьев, становится праздничным, золотисто-зелёным.

И вдруг точно из-за угла дохнул ветер — «о, сколько глаз и уст!» — и встрепенулись, вспорхнулись, и вот уже рукоплещут пролетающей птице, лепечут о скорых холодах… И опять замер платан — оплывший, грузный, со вздувшимися венами, с обильными свечными натёками, суровый, немой — и вот слушает, как льёт свет первая вечерняя звезда.

Нет, он не был одинок. На двухметровой высоте тело платана расходилось на четыре братски похожих ствола, и между ними оставалось довольно места, чтобы там, в глубине их расставания, мог укрыться от досужего глаза армянский голоногий парнишка. Он тоже запрокидывал голову, чтобы утонуть взглядом в извивах лиственного лабиринта, где сквозь небесные просветы глядели на него лиловоглазые ангелы. Лежали на его смуглых худых плечах огромные платановые ладони-листья, изрезанные, испещрённые лабиринтами жилок-тропинок-слов, но разве кто-то сможет прочесть в этих тёмных ладонях их тайную повесть? Круглоголовые ёжики-чинарики перекатываются, перешёптываются о своей скорой участи; пластинки-чешуйки коры, похожие на оливковые и кофейные пазлы, отваливаются, обнажая молодой слой светло-горчичного оттенка. Вот брызнула и замерла на мраморно-пёстром стволе ящерица-изумрудка, в неподвижности невидимая на этой пятнистой оленьей шкуре.

Постою в осеннем оцепенении, а потом соберу негромкий букетик из платановых листьев; вот они — вырезные лапчатые, опалённые осенним пламенем по краешку, и другие — приглушённо-лимонного цвета, и те, что бурой ржавчиной тронутые… Говорят, в Китае платан называют счастливым деревом, а у влюблённых испанцев с чинарой связан красивый обычай: вынужденно расставаясь, влюблённые рассекают надвое лист, и каждый берёт себе в знак верности чувству по половинке. Половинка эта по форме напоминает крыло ангела, осенившего однажды тихой благодатью одинокие души.

Утреннее