Я и все остальные - Евгений Альбертович Мамонтов

Ещё так рано в мире…

Б. Пастернак

Ещё пребывая в просоночной невесомости, пытаясь удержать взглядом сотканные из нездешних атомов миражи, ещё зависая между миром тем и тутошним, ощущаю, как клетка за клеткой тяжелеет тело, обретает привычную форму, — и вот уже чувствую спиной знобкую сырость, и стягивает щёки утренней свежестью, и делаю первый глубокий после сна вдох — в эту секунду шлёпается на лоб холодная капля, вздрагиваю, — и вмиг утренний мир накрывает куполом, нет, упругой волной — с головой! — волной словно только сегодня проснувшихся после векового оцепенения запахов, звуков, образов… И качает эта волна, и полнит слух, и кружит голову, и в этом головокружении и качании начинаю различать детали.

Солнечные иглы легонько покалывают лицо. Сквозь чуть приотворённые ресницы — пятна зелени, белесый свет, блескучие, радужные брызги раннего солнца. В ответ — слеза омывает глаза, и вот они сами уже купаются в голубоватой световоздушной дымке, сквозь которую и кроны лиственниц, и осиновые зеленоватые тела, и разливанно-щедрое буйство берёзовой листвы — всё кажется каким-то сказочным маревом. Неуловимо поднимается эта дымка, оставляя след влажной свежести на каждой хвойной иголке, на прихотливых завитках упругого кружева папоротника, на синем полотнище нашей палатки.

А невидимый птичий хор заливается, и воздух звенит, искрит, всплескивает влажно-изумрудной листвой под напором на все лады свистящей, щебечущей многотысячной разноголосицы. Ещё, видимо, не проснулась, не оживилась насекомая несметная рать, но только готовит свой стрекочущий, жужжащий аккомпанемент, и чуть только подсохнут, истают росные россыпи — вступит мощно, многозвучно, неистово…

Нет, не буду пока вставать. Кажется, поднимешься, примешься за привычные бытовые дела — и спугнёшь это утреннее чудо. Я поворачиваюсь лицом к остывшему ночному костру и натягиваю плотнее старую дедову фуфайку. Тянет мокрыми угольями, забытая с вечера обуглившаяся картошка чёрно маячит средь корявых головешек в горке серой золы. И веки не противятся сладкой тяжести, а глаза сами опять закрываются, пока полные счастья птичьи симфонии устремляются выше, выше — вслед невидимому восходящему току эфирных испарений.

Вечернее

Вспоминается мне ранняя погожая осень…

И. А. Бунин

Вечерами, когда молочный призрак ущербной луны зацепится за вершину ели, я сижу на веранде нашей старенькой дачи, раскрыв найденную на антресолях толстую тетрадку (мою бывшую студенческую) и тщетно силюсь запечатлеть в слове этот благословенный яблоневый уют, простирающий тёплые крыла над неказистым с виду домиком, над моей немолодой головой… Я прикрываю глаза, свожу в одну точку все силы внимания и пытаюсь вчувствоваться, вслушаться в тайные позывные этого знакомого с младых лет маленького мирка. Из-под густо разросшихся сиреневых кустов, из-под распластанных еловых лап, подволакивая рыже-бурую позёмку старой хвои, полусгнившей листвы, наползают августовские сумерки. Они заплетают повителью серый остов покосившегося забора, стонущие от урожайной тяжести корявые сучья дедовой яблони, стены опустевшего дома…

Остывающий воздух густеет, плывёт, погружает дачу в вечерний покой, прерываемый только частым стуком падающей боровинки; на веранде у лампы толкутся мошки-букашки; я набрасываю на плечи мамин коричневый шерстяной платок и спускаюсь с крыльца. Пахнет вековым тёмно-сырым пнём, что раскорячился в глубине сада (в сентябре его густо осыплют пёстро-коричневые шляпки опят), пьяно тлеет аромат перезрелых подгнивших яблок (раньше всех сдается нежнокожая грушовка), и — если вдохнуть поглубже — можно уловить запах растрёпанных вчерашним дождём астр, они уже сникли бело-сиреневыми головами, надломились и скоро падут, а пуще всего — обморочно-сладко — пахнет цветаевским яблочным пирогом, только что вынутым из духовки и отдыхающим под льняным полотенцем. Привлеченные ароматной волной, кружатся над полотенцем две осы, присаживаются, чутко поводя усиками, ползают — и снова взлетают, взвизгивая в досаде: нет, не добраться до сладостной добычи… На веранде в привольном разливе раскатившихся яблок негде ступить… В сумерках они пахнут ещё острее.

Подгоняемый зябкой сыростью близкой ночи, деловитой голодной трусцой торопится в дом пятнисто-рыжий, с порванным ухом тощий Батон.

— Дато Батоно, где шлялся? — рыжий разбойник замирает на крыльце, садится, вытянув шею и обвив себя упругим хвостом, и беззвучно открывает молочно-розовую пасть. Потом, не веря кошачьему счастью, шлёпает жадно-жадно, взахлёб, густую сметану в миске.

И на тетрадный клетчатый лист падает обжегшаяся ламповым огнём мошка, и перед глазами мельтешит мошка слов, словно случайно прилетевших из дедовых времен: «Август был с тёплыми дождиками, как нарочно выпадавшими для сева…»

«Одинокая ветка сирени»

Типовое бело-голубое здание детсада густо обнесено кустами сирени, один из них нагло ломится в наше с Симой окошко. Предгрозовая майская духота, открытая форточка не спасает. Сиреневое благоухание душным облаком взяло детсад в круговую осаду.

«Плыл по го-о-о-р-о-ду запах сирени,

до че-го ж ты была красива…»

— Сима, заткни, ради бога, свой оголтелый шансон — тошно!

«Я тво-и целовал колени…»

— Чё?

— Глухня, радио свое тупое заткни!

— Ну ты сильно-то не нарывайся!

— Ну, убавь хотя бы эту пошлость! Урежь! Башка болит!

— Давно пришла? — Сима входит в комнату с уже выключенным транзистором.

— Только что.

— Чё, мать, опять вдрызг? — Сима чутьём, не глядя, определяет градус моего настроения. — Давай рассказывай.

— Да нечего рассказывать. Стою, жду его на лестничной площадке, слышу: кто-то поднимается, воркует, словно бы в райских кущах. Проходят мимо меня как мимо стенки. Ведёт себе за ручку какую-то щучку. Очкастую! Зашли, чего-то взяли и смылись. Как будто помоями окатили. А у меня столбняк.

— Вот блин! И он что, ничего не сказал?!

— Почему? Сказал — проходи-проходи, мы на минуточку. Надо одну кассету забрать.

— Ну ты дура! Попробуй только к этому Глебу ещё раз — хоть ногой! Чё делать будешь?

— Тошно.

— А-а! Я в таких случаях знаешь, куда иду…

— Дай угадаю: в храм или к гинекологу?

— Пошла ты!

— Вот и иди!

— Спать, что ли, будешь? Обедала?

— Не помню.

— Всё, я на кухню. Сыпани чуток. Гречку сварю — позову. «Плыл по го-о-роду запах сирени…»

— Си-ма! Умоляю!

* * *

«О чём печалиться, о друг? Было бы в изобилии книг…» Какой-то древний дурак сморозил. Видимо, был уже преизрядно стар и превратностями судеб надорван. Книг-то у нас в изобилии…

Комнатка, по правде говоря, тесновата для двух девиц изрядного возраста. Мы обе учительницы-словесницы. Обеим за тридцать. У нас нормальная ориентация. Нам просто негде жить. Первый этаж детского сада, служебная квартира для учителей. Школа за углом.

Сима — колоритная, сочная еврейка: брови с изломом, ресницы с загибом, глаз с поволокой, грудь колесом, попа ящичком. Все принимают за свою — цыгане, чечены,