Фрамлейский приход - Энтони Троллоп

крайней мере, так бессознательно чувствовала Люси. К половине умозаключений в жизни мы приходим, даже не заметив мелькнувших в голове доводов.

Марк куда-то ушел, так что Люси и Фанни были в гостиной одни.

– Что ж ты не распечатываешь письмо? – спросила миссис Робартс.

– Сейчас распечатаю, но, Фанни, я должна прежде поговорить с тобой о миссис Кроули. Я должна вернуться туда вечером, я обещала и непременно выполню обещание. Еще я обещала, что детей заберут, и это надо как-то устроить. Там все так ужасно, она лежит в горячке, при ней никого, кроме мистера Кроули, а дети предоставлены сами себе.

– Так ты хочешь у них остаться?

– Да, конечно, я твердо это пообещала. А насчет детей, Фанни, не могла бы ты о них позаботиться – только, наверное, не в доме, по крайней мере поначалу?

Однако, говоря о Кроули и умоляя Фанни им помочь, Люси каждое мгновение гадала, что в письме.

– Она очень сильно больна? – спросила миссис Робартс.

– Я не могу сказать, насколько сильно, только что у нее точно тиф. У них был какой-то лекарь из Сильвербриджа, хотя мне кажется, ее бы надо показать врачу получше.

– Но, Люси, что же ты не читаешь письмо? Мне удивительно, что ты так к нему равнодушна.

Люси была отнюдь не равнодушна и теперь наконец разорвала конверт. Короткая записка гласила:

Любезная мисс Робартс, мне нужно с Вами повидаться, и я буду очень признательна, если Вы зайдете ко мне сюда, во Фрамли-Корт. Прошу извинений, что так Вами распоряжаюсь, но Вы, возможно, согласитесь, что нам обеим удобнее будет поговорить здесь, нежели в викариате.

Искренне Ваша

М. Лофтон

– Ну вот, пробил мой час, – сказала Люси, протягивая записку миссис Робартс. – Меня будут вразумлять, как не вразумляли еще ни одну бедную девушку, а ведь это жестоко, если вспомнить, что я сделала.

– Да, и чего ты не сделала.

– Вот именно, и чего я не сделала. Но ничего не попишешь.

И она принялась завязывать ленты шляпки, которые уже успела распустить.

– Ты что, хочешь идти прямо сейчас?

– Да, сию минуту. Лучше быстрее с этим покончить, чтобы ехать к миссис Кроули. Но, Фанни, какая жалость, что я знаю ее слова так же хорошо, как если бы уже их выслушала! А раз так, зачем я должна это терпеть? Ты ведь можешь вообразить, каким тоном она будет объяснять мне, что бывает, когда король Кофетуа женится на нищенке? Как будет рассказывать, что пришлось вытерпеть Гризельде? Не дочери архидьякона, а другой Гризельде.

– Но у той все закончилось хорошо.

– Да, но я не Гризельда. И леди Лофтон объяснит, что для меня все закончится плохо. А что проку, если я все знаю заранее? Разве я не попросила короля Кофетуа держаться от меня подальше?

Перед уходом она сказала еще несколько слов про маленьких Кроули и договорилась, что вечером вновь возьмет Пака и коляску. Они с Фанни почти решили, что Пак привезет обратно во Фрамли всех четверых детей, но это еще предстояло обсудить с Марком. Нынешний план был такой: приготовить им место в бывшей маслобойне, где сейчас жили конюх и его жена, а в дом перевести, как только станет ясно, что опасность миновала. Однако обо всем этом можно было подумать позже. Фанни просила Люси отправить леди Лофтон записку и предупредить о своем приходе, но Люси отказалась.

– Что толку в таких церемониях? Я знаю, что она дома, а если и нет, туда идти десять минут, и много времени я не потеряю.

Ее милость оказалась дома. Сердце Люси едва не выпрыгнуло из груди и при этом известии, и двумя минутами позже, когда ее провели в комнатку наверху. В этой комнате мы уже бывали – я и ты, о мой читатель, – но Люси никогда прежде не переступала священный порог. Все здесь должно было внушать благоговейный ужас тому, кто видел леди Лофтон сидящей очень прямо в плетеном кресле за столом, где та всегда занималась счетами или письмами; по этой-то причине она и пригласила Люси именно сюда. Однако в комнате было и другое кресло, мягкое и удобное, подле камина; и те, кто заставал леди Лофтон дремлющей в этом кресле после обеда, уже не испытывали такого благоговейного ужаса.

– Мисс Робартс, – сказала она, не вставая, но протягивая гостье руку, – я очень признательна, что вы пришли. Вы, без сомнения, понимаете, о чем я хочу с вами говорить, и согласитесь, что нам уместнее было встретиться здесь, чем в викариате.

В ответ Люси только склонила голову и села в приготовленное для нее кресло.

– Мой сын, – продолжала леди Лофтон, – говорил со мной о… если я правильно поняла, мисс Робартс, вы с ним не помолвлены?

– Нет, – ответила Люси. – Он сделал мне предложение, я ему отказала.

Сказано это было очень резко – куда резче, чем требовали обстоятельства, что было и неблагоразумно, и даже невежливо. Однако сейчас Люси думала о своем положении относительно леди Лофтон, а не лорда Лофтона, о своих чувствах к даме, а не к джентльмену.

– О, – сказала леди Лофтон, несколько изумленная ее тоном. – Должна ли я в таком случае понять, что между вами ничего нет и что дело совершенно закончено?

– Это целиком зависит от вас.

– От меня; неужели?

– Я не знаю, леди Лофтон, что сказал вам ваш сын. Сама я не хочу делать из этого тайны и, раз он с вами говорил, заключаю, что таково и его желание. Правильно ли я понимаю, что он говорил с вами об этом предмете?

– Да, и по этой-то причине я позволила себе за вами послать.

– А могу я спросить, что он вам сказал?

Леди Лофтон, прежде чем ответить, подумала, что девица захватила в разговоре слишком большую инициативу и даже сама направляет его, хотя вызвали ее совсем для иного.

– Он сказал мне, что посватался к вам, – ответила леди Лофтон, – и для меня, как для его матери, этот вопрос, разумеется, чрезвычайно важен. И я решила обратиться к вашему здравому смыслу, рассудительности и высшим чувствам. Разумеется, вы сознаете…

Сейчас должна была начаться ожидаемая лекция о Гризельде и короле Кофетуа, однако Люси сумела ее отсрочить.

– А лорд Лофтон сказал, что я ему ответила?

– Он не привел мне ваших слов, но вы сами говорите, что отказали ему. Я должна выразить свое восхищение вашим…

– Подождите минуточку, леди Лофтон. Ваш сын действительно сделал мне предложение. Сделал лично, в викариате, и я ему отказала, что считаю глупостью, потому что люблю его всей душой. Меня