Девочка с косичками - Вильма Гелдоф

думаю о нем, и все же он постоянно присутствует в моих мыслях, как фоновый шум в радиоприемнике нашей группы.

Я думаю об Анни. Недавно я завозила к ней оружейные детали. В ее печке горели старые ботинки – больше топить было нечем. Вонь стояла невыносимая.

Я думаю о бабушке Брахе. Если, как утверждает Анни, ее дочерей больше нет, никто никогда не станет ее искать. Ее стерли и выбросили, как рисунок карандашом.

Я думаю о Лутье. О…

– Absteigen! Kontrolle![66]

На Схотервег откуда ни возьмись – двое солдат в серо-зеленой форме. Я цепенею. Ведь я могла, должна была заметить их издалека!

Думаю: вот и все. Сейчас все закончится.

Я судорожно хватаю ртом воздух. По лбу, по спине течет пот. Впереди мокрая блестящая улица, грузовик, кучка задержанных, другие солдаты с ружьями, дождь, страх – и больше ничего.

Пистолет свинцовой ношей оттягивает карман. Я медленно сую руку внутрь. Беру маузер. Снимаю с предохранителя.

– Papiere![67] – требует солдат.

Я только что проезжала боковую улицу. Успею свернуть в нее, прежде чем он прицелится и выстрелит? Я смотрю солдату в лицо: маленькие стальные глаза, узкие губы.

Моя правая рука в кармане, левая болтается рядом с туловищем – я словно парализована. Бежать не могу. Даже не способна унять дрожь в коленях. Дрожь распространяется по всему телу. Дрожит даже желудок, дрожат кишки.

Не знаю, как я нашла свой голос. Он по-детски пищит:

– Ich bin noch nicht fünfzehn Jahre![68]

Морось не перестает, дорога блестит. Солдат окидывает меня взглядом с ног до головы и обратно. Строгость в его глазах сменяется раздражением. Он кивает.

– Verschwinde! Sofort![69]

Я вскакиваю на велосипед и срываюсь с места. Сворачиваю в первую же улицу. Скорее отсюда! Sofort! Забранные в хвост волосы – сегодня я без косичек – развеваются на ветру.

– И где только носится эта зараза? – недоумеваю я.

На дворе полночь, черт подери, а Ханни еще не вернулась. Я слишком разбита, чтобы ждать ее и дальше. Менейр и мефрау Вербейк, у которых я ночую, на этот раз вместе с Трюс, уже ушли спать. Комендантский час давно начался, отправиться на поиски мы не можем.

– Ах! – говорит Трюс. – Не такая уж и важная это акция.

Я вздыхаю.

– Да знаю я.

Мы всего-то и хотели, что испортить вечеринку высокопоставленных фрицев в Арденхауте. Ханни должна была забрать у Франса ручную гранату. Мы собирались бросить ее в сад того дома, в сад размером с парк. Никаких жертв не предполагалось. Двое из нас должны были проверить, пусто ли в саду, третья – бросить гранату.

– Но разве ты не?..

Трюс отмахивается, но я вижу, как она теребит подол платья: значит, беспокоится не меньше моего.

Когда я думаю о том, как чуть не попалась сегодня, меня вновь охватывает дрожь. А что, если Ханни тоже?.. Да нет, она просто решила действовать по-своему. «Но как?» – ноет голос у меня в голове. Я слишком устала даже для того, чтобы сердиться. К голоду привыкаешь, к усталости нет. Свет уже потушен. Несмотря на страх, я засыпаю прямо на стуле.

Через какое-то время – понятия не имею, который сейчас час, – Трюс дергает меня за плечо.

– Пойдем, пора ложиться, – говорит она.

Я протираю глаза.

– Ее до сих пор нет?

Трюс не отвечает.

Чтобы Ханни не пришла на акцию? Что-то здесь не так. Что-то случилось.

– Может, пойдем поищем? – предлагаю я. – Не может же быть, чтобы ее…

– Не говори глупостей! – Голос Трюс дрожит.

Мы на цыпочках поднимаемся на чердак, ложимся на мой матрас прямо в одежде и накрываемся влажной простыней и горой тонких одеял. Слуховое окно постукивает на ветру. Даже с сестрой под боком я не могу согреться. На полу под скатом крыши рядком стоят картины. С первой на меня пучит мертвые глаза мужчина в широкой шляпе. Я натягиваю одеяла на голову.

– А может, Ханни… – начинаю я.

– Спи давай, – обрывает меня Трюс.

Я киваю. Нельзя говорить о том, чего боишься, а не то навлечешь несчастье. Я зажмуриваюсь, но все еще вижу того мужчину с картины. И не переставая думаю о Ханни.

– Хорош вертеться, – ворчит Трюс. – Как псина, честное слово. И чешешься, как шелудивая псина.

Время от времени я погружаюсь в сон, но всякий раз просыпаюсь в страхе. В поту. Живот сводит от напряжения. «Ну где же она? – думаю я. – Где же?»

Ближе к утру я поднимаю светомаскировочную занавеску на слуховом окне.

– Уже светает, Трюс, – вру я. – Пойдем, поищем ее.

Мы выезжаем, как только заканчивается комендантский час. Есть несколько адресов, где Ханни могла заночевать. Хоть бы оказалось, что она так и сделала!

– Сперва на Торфяной рынок, – решает Трюс.

Мы бросаем в окно дома учительской пары три камушка, как обычно, и ждем. Отодвигается занавеска, появляется сонное лицо. Но это не лицо Ханни, и сразу становится ясно, что ее тут нет, а супруги Ливарт понимают: что-то случилось.

Мефрау Ливарт поспешно впускает нас. Мы вместе думаем, где может быть Ханни, перечисляем адреса.

– Семейство Графстра, – говорит менейр Ливарт. – К ним бы я поехал в первую очередь. Кофе или чаю хотите?

Мы с благодарностью отказываемся. Склонившись над рулем велосипеда, мчимся дальше. Задыхаясь, подъезжаем к дому на Клеверпарквег. Шторы уже открыты. Менейр Графстра стоит у стола, склонившись над керосиновой лампой. Дети снуют туда-сюда по комнате. Все уже проснулись. У меня сжимается сердце.

– Ну, поторопись же! – Трюс уже стоит у двери.

Нам открывает мама Графстра, у нее красные заплаканные глаза. Она впускает нас и обнимает Трюс. Когда она пытается обнять меня, я отворачиваюсь и затворяю за собой дверь. Потом следом за ними вхожу в гостиную.

– Садитесь, – говорит мама Графстра. – У меня осталось еще немного чаю. Хотите?

– Что вам известно? – спрашивает Трюс.

Мама Графстра промокает платком глаза.

– Значит, не хотите чаю? А вы – бегом одеваться! – кричит она детям.

– Мама Графстра, пожалуйста… – молит Трюс.

Мама Графстра смотрит нам в глаза. Ее муж наливает две чашки слабого чаю.

– Там была моя племянница, – говорит мама Графстра. – Она все видела. И вчера вечером пришла к нам сообщить. Что именно она сказала, Нико?

Ее муж замирает с чайником в руках и ровным голосом говорит:

– Что вчера у Мауэрмюр[70] Ханни… – Он нервно сглатывает.

– Что? – кричит Трюс. Как будто сама уже не поняла.

Я смотрю на фарфоровую чашку и улавливаю слабый запах прошлого. Темный, тягучий запах. Чай. Я закрываю глаза, пытаясь оказаться дома, у мамы, когда все было иначе. Но запах слишком слаб.