Девочка с косичками - Вильма Гелдоф

скажу я, если он спросит, почему я так рвусь с ним встретиться? Мне тебя не хватает? Вот самый честный ответ. Мне тебя не хватает.

Я то радуюсь в предвкушении встречи, то сержусь на тон его короткого письма (да и письма ли – записки), то боюсь, потому что предчувствую: между нами все кончено, навсегда. Может, он уже смеется над любовью, которая теперь существует только в моем воображении.

А потом мне приходит в голову: да он и не явится вовсе. В магазине я застану только его отца.

Высоко в небе блестят самолеты. Американцы, наверное. Летят бомбить Германию. Мой взгляд соскальзывает вниз, на клумбы нарциссов, яркие, желтые. Чуть позже я въезжаю на Брауэрсстрат. Прислоняя велосипед к витрине, вижу, как из глубины магазина ко мне направляется Петер. Почти не изменился, разве что похудел, как все мы. Такой же долговязый, все тот же темный чуб, те же глаза, в которых светится улыбка, – издалека, да еще и через стекло, ее не видно, но ведь иначе уголки моего рта сами собой не поползли бы вверх. Мне хочется ворваться внутрь, но я заставляю себя подождать, пока он откроет дверь и впустит меня.

– Фредди, – мягко говорит он.

Я бросаюсь ему на шею. Наконец-то прижимаюсь к нему. Петер! Острые лопатки под пальто. Узловатые позвонки. Несколько секунд мне кажется, что ничего не изменилось. Несколько секунд я верю в нас. Несколько секунд мы снова вместе. Снова принадлежим друг другу.

– Ты похудела, – говорит Петер, захлопывая ногой дверь.

– Худоба нынче в моде, – говорю я, слегка улыбаясь.

Петер смеется, но не глазами. Из глубины магазина раздается булькающий кашель. О нет! Его отец!

Петер высвобождается из моих объятий.

– Пойдем. – Он кивком указывает на дверь, открывает ее и выталкивает меня на улицу. – Тут поблизости есть пустой дом.

– Пустой дом?

Я следую за ним, ведя велосипед рядом. Смотрю Петеру в спину. Длинное пальто, сутулые плечи, но его молодость все же угадывается безошибочно. А может… он ведет меня туда не просто поговорить? У меня вдруг приятно кружится голова.

Петер сворачивает в первую же улицу, оттуда – на тропинку за домами. Бросает беглый взгляд через плечо, но молчит. У высокого забора из металлической сетки он останавливается. Пока я запираю велосипед на замок, Петер приподнимает сетку и проползает под ней, потом придерживает ее для меня. Во дворе за домом сорняки доходят до колен. Грязные окна завешены темными рваными шторами. Но, может, внутри повеселей.

Задняя дверь приоткрыта. Ступив в полутемную кухню, я тут же запинаюсь о лоток для столовых приборов. Потом различаю на полу ржавые ножи и вилки, растоптанную жестянку из-под сухарей и занавески от кухонных полок. В стене, где когда-то висели шкафчики, зияют дыры. Дверь в гостиную исчезла. Двери, рамы, даже половицы: все, чем можно топить, выдрано с корнем. На голой земле стоят покосившийся коричневый диван и два кресла без ножек. Что ж, значит, здесь мы будем только разговаривать. И ничего больше, дурында.

Вслушиваясь в тишину, я сажусь на диван и спрашиваю:

– Ты уверен, что тут никого нет?

Петер фыркает.

– Здесь даже лестницы не осталось! – Он подходит к окну. – Один полицейский, член НСД, арестовал жильцов. И поменял свою старую мебель на новую из этого дома. А остальное разграбили.

Я морщусь от отвращения, но присесть больше некуда, ну а диван-то не виноват.

Петер раздвигает тяжелые шторы, и на стенах проявляются темные кровавые пятна.

– Клопы, – объясняет он.

– Фу, гадость!

Вот мы, Петер и я. Вокруг одна разруха. Ничего, что имело бы хоть какую-то ценность. Никакого будущего. Никаких мечтаний. Ничего не осталось.

Он опускается на другой конец дивана, забрасывает ногу на ногу и смотрит на меня. Взгляд не такой, как в магазине. Выжидающий. Отстраненный. Холодный. В этом унылом доме мне не понять, что за ним стоит.

Потупившись, я щелкаю костяшками пальцев, вдыхаю влажный запах плесени. Что же теперь?

– Что же теперь? – спрашиваю я вслух.

Петер сидит рядом, но мы уже не вместе.

– Да, что же теперь? – Он наклоняется, упирается локтями в колени и смотрит перед собой. – Фредди, я не собираюсь вести себя так, будто ничего не произошло. И разводить канитель, трепаться о всякой всячине, как, мол, ты, как мама с сестрой, тоже не собираюсь. Кстати, с ними все в порядке?

– Да, – коротко отвечаю я. Хотя насчет мамы и не уверена. О ней уже давно нет вестей.

– Это хорошо. Но…

– А как ты? И твой отец, и Ст…

– Я же сказал. Болтать о том о сем не собираюсь, – перебивает он меня. – Я хочу наконец поговорить о том, о чем ты говорить отказываешься.

Я смотрю на его красивое лицо, губы. На миг мне кажется: он хочет знать, почему я тогда не хотела заняться с ним любовью. И мне хочется сказать: сейчас все иначе, я повзрослела. Но по его глазам я вижу, что речь не об этом. Его взгляд пугает меня.

– О чем я отказываюсь говорить? – не дыша переспрашиваю я.

– Да. О тебе. О тебе и Сопротивлении. – На последнем слове он понижает голос, как будто мы все еще на улице. – Ты… – Он сглатывает, его кадык нервно дергается. Наконец Петер спрашивает без обиняков: – Ты убивала людей?

– Боже, Петер! – ахаю я. К тому, что сначала придется объясняться, я была готова, но такого вопроса в лоб не ожидала. – Так вот в чем дело?

– Просто ответь мне.

– Убивала? – не веря своим ушам, переспрашиваю я. – Ты так это называешь?

– А как ты это называешь?

– Есть люди, которых мы ликвидируем, чтобы предотвратить аресты десятков невинных жертв, – сердито говорю я. – А ты…

– «Ликвидируем»… – презрительно бросает Петер. – Просто менее резкое слово, а означает оно то же самое – убиваем. – Он пинает по земляному полу. – Уничтожаем.

– Приканчиваем, – фыркнув, подхватываю я.

Петер окидывает меня ледяным взглядом, но меня уже не остановить.

– Ухлопываем, – зло говорю я. – Укокошиваем. – Больше ничего в голову не приходит. Хотя нет: – Отправляем на тот свет.

В воцарившейся тишине мой взгляд падает на его ноги. Такие же тощие, как у детей, которых я видела по пути сюда у центральной полевой кухни. Они с головой ныряли в кастрюли, чтобы соскрести со дна остатки еды и слизать их с пальцев.

– Сколько человек ты… – Петер пожимает плечами, – ликвидировала?

Я долго молчу.

– Солдата о таком не спрашивают, – наконец говорю я. И тут же решаю: отвечать на этот вопрос я не стану до конца жизни.

Я ковыряюсь пальцем в дырке, прожженной в обивке дивана.