Завтра я иду убивать. Воспоминания мальчика-солдата - Ишмаэль Бих

В то утро Лора все время пристально рассматривала нас с Ба. Я и не подозревал, что она заметила, как легко мы одеты – в одни лишь рубашки и брюки. Мы все время садились поближе к батарее, обхватывали свои тощие тела руками, чтобы легче было согреться, но все равно постоянно тряслись от пробиравшего до костей холода. Перед обедом Лора подошла к нам и спросила:

– У вас есть теплые вещи?

Мы помотали головами. Лицо ее скривилось в страдальческой гримасе, затмившей на мгновение улыбку. В тот же вечер она принесла нам куртки, шапки и перчатки. Во всей этой «амуниции» я чувствовал себя, как в полной камуфляжной форме. Казалось, я стал намного толще. И в то же время было здорово, что теперь я могу подольше бывать на улице и гулять по городу после семинаров. Через много лет Лора предложила мне забрать одну из ее зимних курток. Я отказался: это же женская вещь. Она рассмеялась и напомнила, что в дни первой нашей встречи я так мерз, что даже не обратил внимания, что ношу женские вещи.

За время конференции мы с Ба особенно сблизились с Лорой и Терезой. Иногда «сказительница» развлекала нас историями, которые я слышал когда-то в детстве. Меня поразило, что представитель другой расы, живущий по другую сторону Атлантического океана, знает легенды моего народа. Через много лет, когда Лора стала моей приемной матерью, мы часто гадали с ней – что это было, случайность или перст судьбы? Я вырос среди людей, где высоко ценят сказителей, и много лет спустя невероятным образом попал в американскую семью, где сохраняют ту же традицию, нетипичную для западного мира.

На второй день я позвонил во Фритаун. Трубку взяла Амината.

– Привет. Можно мне поговорить с дядей? – спросил я.

– Я пойду позову его. Перезвони через две минуты. – Она повесила трубку. Когда я перезвонил, ответил дядя.

– Я в Нью-Йорке, – сообщил я ему.

– Пожалуй, теперь я тебе верю, – отозвался он, – ведь я не видел тебя здесь уже пару дней, – раздался его сдавленный смешок. Я открыл окно в номере и дал ему послушать звуки большого города.

– Да, это не похоже на Фритаун. – Потом помолчал немного и продолжал: – Ну и как тебе там?

– Здесь ужасающе холодно! – ответил я и засмеялся.

– А! Наверное, это ритуальное испытание, необходимое, чтобы мир белых людей принял тебя. Расскажешь обо всем этом, когда вернешься. Если есть возможность, пореже выходи на улицу.

Пока мы говорили, у меня перед глазами стояла гравийная дорога перед дядиным домом. Я даже начал ощущать аромат тетушкиного супа из земляного ореха.

Каждое утро мы бежали через пургу в конференц-зал, находившийся на нашей же улице, но в другом здании. Там мы старались спокойно и без эмоций разобраться, что происходит в наших странах и как избавить детей от страданий. После этих долгих дискуссий в глазах у всех присутствующих начинала светиться надежда. К нам возвращалась вера в то, что мы еще можем стать счастливыми. Похоже, раны затягиваются, когда говоришь о своей боли, рассказываешь о ней миру и ищешь способы покончить с вызвавшими ее причинами.

Вечером второго дня мы с Мадокой из Малави шли по Сорок седьмой улице и не подозревали, что приближаемся к самому сердцу Нью-Йорка – Таймс-сквер. Мы увлеченно разглядывали дома и толпу спешащих куда-то людей, как вдруг в глаза нам ударили пучки света. Везде были огни, а на огромных экранах мелькали изображения. Мы переглянулись. Каким же притягательным, оживленным и ярким показалось нам это место! На одном из экранов появились мужчина и женщина в одном белье. Я решил, что это, наверное, реклама. А Мадока указал на них пальцем и засмеялся. На стены других зданий проецировались музыкальные клипы, а еще где-то мелькали бегущие строки с какими-то цифрами. Свет сиял, лампочки мигали, картинки быстро менялись. Мы застыли на углу как завороженные. А когда смогли наконец оторвать взгляд от всего этого многообразия, отправились гулять по Бродвею. Там мы бродили много часов, рассматривая витрины. Я настолько был захвачен всей этой толчеей, сверканием стекла и величием зданий, обилием сигналящих машин, что не замечал холода. Ближе к ночи мы вернулись в гостиницу и рассказали остальным ребятам о том, что видели. После этого вся группа каждый вечер ходила на Таймс-сквер.

Мы с Мадокой побывали в некоторых примечательных местах еще до запланированной обзорной экскурсии. В один из дней сходили на площадь Рокфеллер-плаза, где была наряжена огромная елка и стояли большие статуи ангелов. Люди катались на коньках: они нарезали круги по катку, а мы никак не могли понять, почему им нравится такое однообразное занятие. В какой-то вечер мы отправились во Всемирный торговый центр с мистером Райтом, канадцем, с которым познакомились в гостинице. В другой раз все пятьдесят семь участников конференции спустились в метро, чтобы доехать до Морского порта на Саут-стрит. По дороге я с недоумением спросил у Мадоки, почему все пассажиры молчат. Он огляделся по сторонам и тоже признал, что здесь люди в общественном транспорте ведут себя совсем не так, как в Африке. Шанта, работавшая на нашей конференции фотографом (потом, когда я переехал в США, она стала мне тетей), навела на нас объектив, а мы с Мадокой позировали ей. В каждой из поездок по городу я мысленно составлял список того, о чем надо будет обязательно рассказать дяде, брату и сестрам, Мохамеду. Но мне казалось, что они все равно не поверят.

В последний день конференции каждый из детей должен был выступить с короткой речью перед членами Экономического и социального совета ООН (ЭКОСОС). Нужно было рассказать немного о своей стране и тех проблемах, с которой сталкиваются дети. В зале сидели дипломаты и прочие важные персоны. Все они были в костюмах и галстуках, держались очень прямо и строго и со всей серьезностью слушали наши доклады. Я гордо восседал на стуле перед табличкой «Сьерра-Леоне» и ждал своей очереди. Речь мне написали заранее еще во Фритауне, но я решил говорить не по написанному, а так, как подскажет сердце. За несколько минут я поведал аудитории о том, что мне довелось пережить, и выразил надежду на скорое окончание войны: только таким образом, по моему мнению, можно было прекратить вовлечение в нее детей. Начиналось мое выступление так:

– Я из Сьерра-Леоне. Главная беда, постигшая детей в нашей стране, – это гражданская междоусобица. Им приходится покидать родной дом, многие теряют родных и близких, подолгу скрываются в лесах. В результате некоторые просто вынуждены участвовать в боевых действиях. Мальчишки становятся солдатами или помогают военным переносить награбленное добро из одной деревни в другую, или выполняют другие поручения и совсем не детские задания. Это происходит оттого, что у сирот нет близких, которые могли бы вступиться за них. Дети страдают от голода, холода и страха. Привычная их жизнь разрушена, и личное участие в войне остается для многих единственным способом встроиться в новую реальность. Я пошел служить в армию из-за того, что потерял всю семью и мне попросту было нечего есть. Я хотел отомстить за смерть моих родственников. А еще хотел добыть себе пропитание, и никто, кроме военных, не мог мне в этом помочь. Жизнь солдата нелегка, но у меня не было выбора. Не бойтесь: я прошел курс реабилитации и теперь не представляю ни для кого опасности. Я больше не солдат, я обычный мальчик. Теперь я понимаю, что все люди – братья. Из того, что произошло со мной, я сделал один главный вывод: месть – это зло. Я начал воевать, чтобы выжить и отомстить за погибшую семью, но быстро понял, что мне придется убивать других. Семья погибшего захочет отомстить мне. Одно убийство последует за другим, и мести не будет конца…