Мемуары мавра - Лайла Лалами

обменивавшаяся замечаниями и вопросами, но только после того, как индейцы расступились, я увидел белого человека. Он обернулся – это был Кабеса-де-Вака.

Как же мы были потрясены, увидев его! Мы уже сочли его мертвым, а теперь он стоял перед нами во плоти. Он бросился обнимать Дорантеса и Кастильо, восклицая: «Слава богу!» и «Невероятно!», но в мою сторону глянул лишь мельком. Пока мы сидели у костра капоков, он рассказывал нам свою историю, которую я привожу здесь для читателя настолько точно, насколько помню ее сам.

– Друзья, вот что произошло, – сказал Кабеса-де-Вака. – Поскольку губернатор не счел нужным бросить мне канат, я решил держаться рядом с ближайшим плотом – это был плот капитана Пеньялосы. Мы плыли вместе два дня и две ночи, но буря разделила нас. На рассвете третьего дня я услышал шум прибоя, но не знал, сон это или явь. Мои люди слишком ослабели, чтобы грести, поэтому вести плот к берегу пришлось мне и шкиперу. Я послал одного из своих людей разведать местность, и он нашел индейцев, возвращавшихся с рыбалки. Они поделились с нами уловом, а потом принесли немного кореньев и орехов. Все это пришлось очень кстати. Но, поскольку я не был полностью уверен в их намерениях в отношении нас, я распорядился починить плот, и на следующий день мы снова спустили его на воду. Мы успели отойти всего на расстояние арбалетного выстрела от берега, когда ударила волна, и мы лишились весел и части инструментов. Следующая и вовсе опрокинула наш плот, и нам пришлось добираться до берега вплавь, оставив при себе лишь ту одежду, что была на нас. Но беднягу Солиса вместе еще с двоими накрыло перевернувшимся плотом.

– Сборщик налогов погиб? – спросил Дорантес.

– Да. Он и еще двое утонули.

– Упокой Господи его душу.

– Да услышит Бог наши молитвы. Еще троих я потерял от лихорадки. Индейцы из племени, которое называется «хан», узнав, что случилось с нами, в тот же день вернулись и принесли еще еды, а потом уговорили пойти к ним в лагерь. Мы сказали, что слишком слабы, чтобы вынести переход, но они разожгли костры вдоль тропы от берега и отнесли нас к себе в лагерь, где устроили пир в нашу честь с пением и плясками. Тогда-то я и заметил на одном из танцоров желтые бусины, похожие на те, что мы привезли из Кастилии, и я спросил его, откуда они. Он ответил, что из соседнего племени, где побывали какие-то белые люди, похожие на меня. Тогда я попросил их отвести меня сюда, чтобы узнать, кто эти белые люди.

Когда Кабеса-де-Вака закончил свой рассказ, Дорантес сообщил ему о дезертирстве Руиса, которое он, по его словам, не мог предотвратить. Кабеса-де-Вака ответил, что у него тоже были дезертиры: четверо солдат и слуга, все крепкие и здоровые, решили попытаться вплавь добраться до материка, а потом идти вдоль берега в Пануко, чтобы сообщить о нашем кораблекрушении.

– Вплавь добираться слишком далеко, – заметил Дорантес. – Но, может быть, им и повезет.

– У вас остался плот? – спросил Кабеса-де-Вака.

– Да. Но я сомневаюсь, что в такую погоду на нем можно выйти в море. Лучше дождаться весны.

– Тогда веди людей в мой лагерь. Можем жить там вместе.

– Почему бы не привести твоих людей в мой лагерь?

Спор между Дорантесом и Кабеса-де-Вакой шел не о выживании. Дело было в том, кто будет определять, в каком лагере мы останемся и кто будет главным.

– Капоки дали нам еду, воду и даже шкуры для защиты от холода, – произнес я, опираясь на посох. – Если мы сейчас уйдем к их соседям на другую сторону острова, они могут принять это за оскорбление.

– Было бы разумно объединить силы, – сказал Кабеса-де-Вака.

– Разумно, но не мудро, – ответил я. – Капоки спасли нам жизнь. Нам следовало бы постараться показать себя хорошими гостями, потому что мы зависим от них – они показывают места, где лучше ловить рыбу и собирать провизию. Бури, которые пригнали нас к этому острову, еще не закончились, и отплывать сейчас без запасов продовольствия опасно. Весной, если на то будет воля Всевышнего, мы сможем объединиться, починить наш плот и покинуть остров.

– А ты, Дорантес, с этим согласен? – спросил Кабеса-де-Вака.

– Мои люди не в состоянии никуда идти, – ответил Дорантес. – Нам придется дождаться весны.

Так и вышло, что Кабеса-де-Вака со своими людьми вернулся в деревню ханов, а мы остались с капоками.

* * *

Мои воспоминания о зиме, проведенной на острове, теперь омрачены чувствами печали и вины: печали из-за того, что нам пришлось перенести, и вины за бедствие, выпавшее на долю капоков. Но в конце осени 935 года Хиджры, когда мы осели на острове на время дождей, у нас были некоторые основания для надежды. Построенные нами жилища и изобилие пресной воды помогли остановить распространение болезни. Мы собирали устриц и водоросли или искали птичьи гнезда и съедобные плоды в глуши за лагерем. Ужасный голод и постоянная неопределенность, которые донимали нас на плотах, начали отступать.

Но теперь нам хотелось большего, особенно по вечерам, когда шел дождь и мы лежали в хижинах, трясясь от холода. Мы просили у капоков мясо, и они щедро давали нам все, что у них было, – рыбу, дичь, белок, кроликов. Вскоре мы превратились в племя попрошаек, постоянно клянчащих все больше и больше. Деленчаван, касик, положил этому конец. Он объявил, что мы должны отрабатывать мясо, которое нам дают его охотники: собирать хворост, носить воду или молоть орехи. Справедливое решение, но, как я заметил, некоторым кастильцам оно пришлось не по нраву: они считали ниже своего достоинства работать на индейцев.

Однажды Квачи и Эленсон пригласили нас на охоту. Дорантес и Кастильо сослались на то, что не умеют пользоваться индейским оружием, поэтому отправились только мы с Диего. Мы вышли на рассвете, осторожно следуя за дюжиной парней из деревни. Луки, которые нам одолжили, были так велики, что соскальзывали с плеч, но мы решительно следовали за индейцами, не отставая от них. Низко над головами пролетела сова и бесшумно набросилась на белку, прежде чем я успел хотя бы схватиться за лук. Диего принимал треск веток за шаги животных и пускал стрелы в кусты. Никто из нас ничего не подстрелил. Для людей, выросших в городе, даже таких, кто, как мы, долго шел среди девственной природы, зеленые поля, на которых не оставалось следов, оставались тайной. Мы печально наблюдали, как Эленсон свежует кролика, надрезая шкуру вокруг лап и шеи, чтобы стянуть мех. Показалась розовая кожа животного, жар от