Кризис человека - Альбер Камю

были храбрыми людьми, однако это не доказывает, что они были правы, занимаясь устройством концлагерей. Следовательно, героизм – второстепенная ценность, зависящая от других ценностей, в противном случае он лишен смысла. Если человек умирает за неправое дело, это не дает нам оснований оправдывать его. Существует смелость иного сорта – смелость признать, что главной добродетелью является не героизм, а честь, без которой смелость теряет смысл, а героизм превращается в позор.

Европа не исцелится, пока снова не откроет для себя универсализм, способный объединить всех людей доброй воли. Чтобы избавиться от молчания и абстракции, необходимо общаться. Но говорить надо откровенно и в любом случае высказывать всю правду, какая тебе известна. Но мы можем говорить правду, только если живем в мире, где она определена и основана на ценностях, общих для всех людей. Ни один человек ни сегодня, ни завтра не сможет утверждать, что его правда достаточно хороша для того, чтобы навязать ее остальным. Только общее для всех сознание способно соответствовать этому амбициозному стремлению. Мы должны вернуться к ценностям, питающим это общее сознание, сегодня разрушенное страхом. Это означает, что мы должны создать надпартийные структуры, которые займутся налаживанием на международном уровне диалога между сообществами думающих людей и своими выступлениями и примером собственной жизни покажут, что этот мир должен перестать быть миром полицейщины, солдатни и денег и превратиться в мир мужчины и женщины, плодотворного труда и досуга. Свобода, за которую мы боремся, в конечном счете сводится к праву не лгать. Только при этом условии мы познаем, в чем состоит смысл жизни и смерти. Только при этом условии мы сможем, учитывая сложность обстановки, в которой живем, хотя бы попытаться быть невинными убийцами.

Заключение

Таковы размышления, которыми я хотел с вами поделиться. Возможно, вы решите, что мой достаточно ограниченный подход имеет мало шансов в противостоянии силе убийства. Но я так не думаю. Я говорю о расчетливой осторожности, впрочем, временной, требующей от нас усилий и упорства. Проще говоря, она требует, чтобы жизнь мы любили больше, чем идею. Наверное, в этом и состоит трудность: Европа разучилась любить жизнь и делает вид, что больше всего любит будущее, готовая все принести ему в жертву. Но, если она хочет вернуть себе вкус к жизни, ей придется заменить ценности эффективности ценностями примера.

И, по правде говоря, если она этого не сделает, никто в мире не сделает этого за нее. Европа окунулась в те же смертоносные авантюры, что и прочие державы, сегодня изображающие мировых лидеров. Однако они лишь повторяли уроки, которые им преподала Европа, и она же [два слова нрзб] способна предложить решение и сформулировать концепцию, от которой ныне зависит наше общее спасение.

Пример такого спасения и путь к его достижению нам показывает деятель античной эпохи. Он знал, что в жизни есть как светлая, так и теневая сторона, а человек не может управлять всем, и необходимо объяснить ему тщету его усилий. Он понимал, что есть вещи, нам неведомые, а тот, кто претендует на полное знание, заканчивает убийством всего живого.

Предвосхищая слова Монтеня: «Во всяком случае, заживо поджарить человека из-за своих домыслов – значит придавать им слишком большую цену»[36], он проповедовал на улицах Афин ценность незнания [нрзб], благодаря чему человек способен выносить другого человека. В итоге его, конечно, казнили. Со смертью Сократа начался упадок греческого мира. В Европе в последние годы убили многих Сократов. Это знак того, что только сократовский дух терпимости к другим и строгости к себе в данный момент представляет опасность для нашей цивилизации убийц. Это хорошо понимал Ницше, распознавший в фигуре Сократа худшего врага воли к власти. Следовательно, это знак того, что только этот дух способен принести в мир добро. Любое другое, направленное на подавление усилие, какое бы восхищение оно ни вызывало, может лишь еще больше искалечить человека. Сократ был прав: человека нет без диалога. И, судя по всему, для Европы и для всего мира настал момент объединения сил, выступающих за диалог, против идеологий подавления.

Здесь я должен вспомнить, что я писатель. Потому что смысл сегодняшней и в еще большей мере завтрашней истории заключается в битве между художниками и завоевателями и, каким бы мелким это ни казалось, между словами и пулями. Завоеватели и художники хотят одного и того же и живут тем же духом бунтарства. Но современные завоеватели стремятся к единству мира, достижимому только через войны и насилие. У них есть всего один соперник, который вскоре превратится в их врага, – это искусство. Потому что художники тоже хотят единства мира, но ищут и ценой долгой личной аскезы, порой находят его в красоте. «Поэты – непризнанные законодатели мира»[37], – писал Шелли. Но тем самым он обозначил огромную ответственность современных художников, которым необходимо понять, кто они такие, например, признать, что они стоят на стороне жизни, а не на стороне смерти. Они – свидетели живой плоти, а не законов. Самим своим призванием они обречены к осознанию того, кто является их врагом. Это не означает, что они не способны различать добро и зло. Но, глядя на самого страшного преступника, они, умеющие вникнуть в жизнь другого человека, узнают то, что всегда оправдывает человека, – его боль. Именно это умение сострадать в самом глубоком смысле слова с исторических времен сделало их [нрзб]. Художник не бежит от риска и ответственности, он принимает их [нрзб]. Их борьба может быть только борьбой [нрзб].

Европа не исцелится, если не откажется от поклонения событию, факту, богатству, власти, истории – как она складывается – и миру – куда он движется; если не примет человека таким, какой он есть. А мы знаем, какой он. Именно это ужасное положение потребовало рек крови и столетий истории, чтобы добиться едва заметных изменений в человеческой судьбе. Таков закон. В XVIII веке во Франции на протяжении долгих лет людям рубили головы, и Французская революция жгла сердца восторгом и ужасом. В результате в начале следующего столетия удалось заменить традиционную монархию конституционной. Мы, французы, живущие в ХХ веке, слишком хорошо знаем этот ужасный закон. Понадобились война, оккупация, массовая гибель людей, тысячи тюрем и стонущая от боли Европа – и все это ради того, чтобы в разоренном мире возникли два-три едва заметных изменения, позволяющих нам с чуть меньшей безнадежностью смотреть вперед. Возмущение должен вызывать оптимизм сытых. Европе следует научиться большей скромности. Потому что тот, кто возлагает надежды на человека, возможно, безумен. Но тот, кто приходит в отчаяние от событий, – наверняка трус.