Кризис человека - Альбер Камю

направленные на снижение человеческой боли, а не на ее усиление, и что же в действительности означал бунт в мире, лишенном ценностей, в той духовной пустыне, что служила нам домом? Он превращал нас в людей, умеющих говорить нет. Но в то же самое время мы были людьми, говорившими да. Мы говорили нет этому миру, его сущностному абсурду, опасным абстракциям и цивилизации смерти, которую он нам готовил. Говоря нет, мы утверждали, что все это продолжалось достаточно долго и мы приблизились к краю, заступить за который нельзя. Но одновременно мы поддерживали все, что находится за этим пределом. Мы утверждали, что в нас есть нечто такое, что не приемлет безобразия, и невозможно слишком долго терпеть унижение. Разумеется, в этом содержалось противоречие, и оно должно было заставить нас задуматься. Мы полагали, что мир живет и борется, не имея реальной ценности. Тем не менее мы боролись – например, против Германии, и самим фактом собственного неприятия и своей борьбы утверждали нечто позитивное.

Немецкий анекдот[35]

Но имело ли это нечто общую ценность, выходившую за границы мнения одного индивидуума и способную диктовать правила поведения? Ответ на этот вопрос уже был дан. Люди, о которых я говорю, в своем бунтарском порыве готовы были идти на смерть, и их готовность доказывала, что они жертвовали собой ради истины, стоявшей выше их существования и простиравшейся дальше их личной судьбы. В борьбе против судьбы, навязываемой врагами, наши бунтари защищали ценность, общую для всех. Когда палачи старательно пытали людей, вынуждали матерей обрекать на гибель своих детей, когда праведников не хоронили, а закапывали в землю, как свиней, эти бунтари чувствовали, что происходит отрицание чего-то такого, что принадлежит не только им, но является общим достоянием человечества, на котором зиждется солидарность. Одновременно посреди этого абсурда мы усвоили следующий урок: мы пережили коллективную трагедию, ставкой в ней были человеческое достоинство и единство людей, и следовало продолжать защищать их, пока мы не разберемся с этим лучше.

Да, эти страшные годы преподали нам великий урок. Оскорбление, нанесенное студенту в Праге, не оставило равнодушным рабочего из парижского пригорода, а кровь, пролитая на берегу европейской реки, заставила шотландского фермера проливать свою на земле Арденн, куда он попал впервые в жизни. Это казалось абсурдным, безумным, почти немыслимым.

Теперь мы поняли, что нам делать, узнали, как человек посреди полнейшего отрицания морали может обрести необходимые ценности и подчинить им свое поведение. Ведь если единение людей во взаимном признании их права на жизнь и достоинство есть истина, то мы должны служить этому диалогу.

Чтобы поддерживать это единение, людям нужна свобода, потому что между хозяином и рабом нет ничего общего и бессмысленно объединяться и даже просто разговаривать с порабощенным человеком. Рабство обрекает на молчание, и это самое ужасное из всех молчаний.

Ради поддержки единения мы также должны добиться исчезновения несправедливости, потому что не может быть диалога между угнетенным и угнетателем. Зависть тоже принадлежит зоне молчания.

Ради поддержки единения мы должны проклясть наконец ложь и насилие, поскольку лгущий человек закрывается от других людей, а тот, кто пытает других и навязывает им свою волю, обрекает нас на полное молчание.

Так, из отрицания и простого побуждения к бунту мы вернули себе нравственную основу свободы и искренности, моральную основу диалога.

Чтобы исцелить Европу и послужить будущему мира, мы пока должны противопоставить мораль диалога морали убийства. Бороться против несправедливости, порабощения и террора, ведь три эти бедствия суть то, что вынуждает людей к молчанию, воздвигает между ними барьеры, делает их непроницаемыми друг для друга и мешает им обрести ту единственную ценность, которая способна спасти их от мира отчаяния и являет собой прочное братство людей, вместе сражающихся против судьбы. Сегодня, когда закончилась эта долгая ночь, мы знаем, что должны делать.

Что это означает на практике? Европа не исцелится, если мы не назовем вещи своими именами и не согласимся, что становимся человекоубийцами каждый раз, когда принимаем определенные идеи. Поэтому первое, что надо сделать, это решительно, и в мыслях, и на деле, отказаться от любой формы философии цинизма. Мы не будем заявлять, что отвергаем насилие, что было бы утопией, но мы должны отвергнуть удобное насилие, то есть насилие, легитимируемое государственными интересами или той или иной философской концепцией. Не должно быть насилия по доверенности, и не должно быть его оправдания. Каждый акт насилия должен заставить нас полностью пересмотреть свое отношение к совершившему его человеку. В любом случае первой статьей Международного устава, учреждения которого ждет каждый из нас, должен стать запрет смертной казни и осуждение системы концентрационных лагерей. Рассуждать о допустимости смертной казни могут только люди, верящие в обладание абсолютной истиной. Это не наш случай, и мы вынуждены признать, что ни о ком нельзя сказать: этот человек абсолютно виновен. Поэтому вынесение приговора об абсолютном наказании невозможно.

Европа не исцелится, если мы не откажем политической философии в праве решать все. Речь ведь не идет о том, чтобы дать миру политический или моральный катехизис. Беда нашего времени состоит в том, что политика, помимо катехизиса, пытается навязать нам целую философию, а порой даже учить нас искусству любить. Но роль политики – заниматься уборкой, а не разрешать наши внутренние проблемы. Лично мне неведомо, существует ли абсолют. Но я точно знаю, что он не находится в области политики. Абсолют – не общее, а личное дело каждого, и все мы должны строить свои взаимоотношения таким образом, чтобы каждый имел внутренний досуг для размышлений об абсолюте. Наша жизнь в каком-то смысле принадлежит другим, и это правильно, что в случае необходимости мы приносим ее в жертву. Но наша смерть принадлежит только нам. Именно так я определяю свободу.

Европа не исцелится, если не начнет, отталкиваясь от отрицания, вести поиск переходных ценностей, которые позволят совместить негативное мышление с позитивной деятельностью. Именно в этом заключается работа философов, а я лишь обозначил ее контур. По меньшей мере она позволит нам пересмотреть ложные ценности, на какие ориентируются современники, в первую очередь, ценность героизма. Пора заявить: героизм следует подвергнуть суду по обвинению в узурпации. Ложность его ценности состоит в том, что наши философские концепции слишком часто ставят его на место, которое ему не принадлежит, то есть на первое место. Шопенгауэр называл храбрость «чисто унтер-офицерской добродетелью». Не будем заходить так далеко, но все же заметим, что нам нужны не всякие герои. Многие из нас засвидетельствуют, что немецкие эсэсовцы