Кью - Лютер Блиссет

Он заметно удивлен:

— А ты действительно молодец. — Дрожь сотрясает его плечи, но он продолжает говорить: — Мы были нужны в Италии. Караффа вот-вот должен был заставить папу одобрить его проект воссоздания «Святой службы». Мотивы были самыми благородными: противодействовать распространению ереси новыми средствами. В действительности же старик собирался использовать все эти средства для борьбы со своими внутрен ними врагами в Риме. Ставка на кону была высочайшей.

— Святой престол.

Дрожь пробирает и меня.

— И устранение всех его соперников. Англичанин Пол задал ему хлопот, оказавшись по-своему крепким орешком, но Караффа великолепно разыграл карты, которые были у него на руках. И переиграл его. Мы висели на волоске, но нам это удалось.

— «Благодеяние Христа».

— Вот именно. Я курировал эту операцию с самого начала. По крайней мере, до того, как вновь не понадобился Караффе. Мы с самых первых дней знали, что за Фонтанини с его книжонкой стоит кружок Пола и его друзей. Мы понимали, что кардиналы-спиритуалисты прочитают эту книжонку и будут использовать ее в своей деятельности для сближения с лютеранами. Если бы им это удалось, Карл V объединил бы под своими знаменами весь христианский мир в крестовом походе против Оттоманской империи, и ныне у него не было бы иных врагов. Но Пол не стал папой, и сегодня спиритуалисты падают один за другим под ударами инквизиции. И на этот раз старому театинцу удалось всех обхитрить: он направил против врага его собственное оружие.

Солнце встало над лагуной: кроваво-красный диск разливает по воде свой свет. Мысли беспорядочно теснятся в моем разуме, прорываясь наружу, но я должен заставить себя сдержаться. Я должен помнить — время слишком ценно.

— Что общего имеют со всем этим евреи? Караффа заключил с венецианцами договор, так?

Снова кивок в знак согласия, его глаза впадают все глубже и все больше щурятся от усталости.

— Евреи — это разменная монета. От их уничтожения выиграют все: если маранов признают виновными в тайном исповедании иудаизма, венецианцы смогут конфисковать их имущество. Караффе преподнесут их на серебряном блюдечке, а взамен он водрузит в Венеции стяг инквизиции, провернув столь грандиозную операцию в стране, повсеместно известной своей независимостью от Рима. Очень немногих властелинов в Европе не бросит в холодный пот, когда они узнают подобную новость. Ты снова играешь не на той стороне, Капитан.

Тишина, только ленивый плеск прибоя и крики чаек.

— И в этом и заключалась твоя миссия? Уничтожить евреев?

Тень омрачает его взгляд, словно он говорит через силу, его голос — едва различимое бормотание:

— За этим я и был послан в Венецию.

Усталость завладела всем моим телом, от раскалывающей голову боли она кажется еще сильнее: я прижимаю пальцы к вискам и тоже вынужден прислониться к надгробию, чтобы удержаться на ногах.

Генрих Гресбек изучает горизонт, затем оборачивается и смотрит на меня — годы не пощадили и его, эта бессонная ночь оказалась слишком длинной для нас обоих.

— И какой же будет награда на этот раз?

Он улыбается:

— Быстрый конец, возможно.

— И это награда самому верному слуге?

Он пожимает плечами:

— Только я знаю всю историю с самого начала: Караффа не может рисковать, по-прежнему оставляя меня в обращении. Не сейчас, когда он готовится окончательно взять всю власть в свои руки.

Мой взгляд скользит по надгробиям. На каждом из них я мог бы прочесть имя товарища, мог бы вновь пройти все повороты пути, приведшего меня сюда. Но я не испытываю ненависти. У меня больше не осталось сил кого-то презирать. Я смотрю на Генриха Гресбека и вижу только старика.

Венеция, 3 ноября 1551 года

Лодка вновь устремляется в открытое море. Бернардо и Дуарте гребут в унисон, а Себастьяно сидит на корме, в любой момент готовый оттолкнуться шестом, чтобы избежать мели или сменить курс. Жуан — на носу, рядом со мной. Человек в капюшоне сидит напротив меня.

Где-то еще в миле за городом нас ожидает один из грузовых кораблей Микешей, мы плывем в тишине, нарушаемой лишь ударами весел по воде и криками чаек.

Итак, заканчивается дуэль, длившаяся всю жизнь?

С галеона Микешей нам сбрасывают канат и веревочную лестницу. Еще в лодке я слышу, как Гресбек разражается просто неприличным смехом, показавшимся мне предвестником смерти. Наверняка и Жуану тоже, потому что, всего на миг утратив свою привычную улыбку, он шипит:

— ¿Porquŭ coco te ries?[105]

— Господа, я знаю, вам есть о чем поговорить. Но к сожалению, ситуация не позволяет нам пускаться в воспоминания.

Он смотрит Гресбеку в лицо:

— Как вы уже поняли, ваше превосходительство, я и есть Жуан Микеш. Тот самый, которого вы пытались уничтожить.

Гресбек не поворачивает головы, не говорит ни слова.

В этот день знаменитая улыбка Жуана не так уж и часто сияет на его лице.

— Ваш договор с десятью стервятниками из совета, возможно, и имеет такую ценность — для обеих сторон, — что вы готовы прибегать даже к глупейшему блефу. Как тот, что основан на исповеди… как его там? Танусин-бея, мне кажется, обвиняющего мою семью в содержании сети султанских шпионов в Венеции. Хотелось бы мне знать, из какой ямы с дерьмом вы его вытащили. Я представляю, насколько нетрудно было убедить какого-нибудь головореза заставить работать на вас.

Гресбек по-прежнему молчит, он совершенно бесстрастен.

Микеш продолжает:

— А как насчет процессов по поводу тайного исповедования иудаизма? Вы заставляете нас целовать крест, когда костры уже сложены и горят, а теперь приходите и заявляете нам, что мы проделывали все это лишь ради собственной выгоды, оставшись точно такими же, как и были. — Он кивает в под тверждение собственных слов. — Что ж. Вас прислали сюда и s Рима, чтобы покончить с нами. А венецианцы позволяют вам это сделать, более того, они помогают вам в этом предприятии. Они совсем обезумели и сами мостят дорогу к собственной гибели. Мы с вами это прекрасно понимаем. Здесь нет ни одного торговца, который не вел бы дела с моей семьей в течение последних пяти лет. Нет ни одного шакала из заседающих в совете, который не брал бы у нас взаймы. Без евреев Венеция потеряет все свои торговые маршруты: султан перережет их один за другим, ее дела заглохнут — этот город превратится в простую полоску на карте, зажатую между империями. Эти спесивые аристократишки станут простыми провинци альными дворянчиками.

Он вздыхает:

— Но так оно и есть. Если уж так они решили, вы прекрасно понимаете, ваше превосходительство, что мы не сдадимся без борьбы. Купцам, зависящим от моего кошелька, уже объявлено, что они должны прекратить всю торговлю с Востоком, пока власти не прекратят открытую травлю евреев. А что касается вас лично, если ваш старый знакомый сказал правду, мне кажется, кардиналу Караффе придется на этот раз обойтись без своего лучшего агента.