Кью - Лютер Блиссет

— Жуана-Жуана.

Я моментально разворачиваюсь к клетке, а Беатрис лопается от смеха:

— Просто поразительно, как им удается подражать голосам людей.

Она вручает мне запечатанное письмо.

На первый взгляд самая настоящая белиберда: набор фраз, воспевающих прелести сельской жизни.

— Попробуй вот с этим, — Беатрис вручает мне тонкую металлическую пластинку размером со страницу с крошечными дырочками. — Это наш семейный шифр. Мы уже много лет используем его, чтобы защититься от излишне любопытных глаз. Наложи «сито» на страницу.

В пространствах, вырезанных в пластинке, видны отдельные слова, обрывки фраз, слоги, неожиданно обретающие смысл.

Новая… гончая… с римских полей… немец… охотник… из самых изощренных. Он все изучает… читает… советует. Он всегда — внутри… зверинца… никогда не показывает… лица… Помогает пастырям считать своих овец… отделять зерна от плевел. Он служит хозяину… не нося… черных одежд. Не пытайся… вернуться… в лагуну. Они ищут… живописца. Скоро будут… и другие новости.

Человек Караффы, помогающий венецианским инквизиторам. Немец. Мирянин.

Он ищет Тициана.

Коэлет.

Мы будем там.

Сделать то, что я должен.

Венеция, 6 октября 1551 года

Глухая ночь. Джудекка кажется длинным языком с домами и деревьями, вытянувшимися к небу. Лодка тихо скользит под маленьким мостиком в направлении Ка-Барбаро. Я велю лодочнику остановиться и привязать канат к свае.

Быстро расплачиваюсь — время дорого — и отталкиваю лодку подальше от берега, рискуя свалиться в воду.

Мои шаги стучат по доскам, как барабанная дробь. Вот она дверь. Стучу. Никого. Стучу сильнее.

Шум из окна, открывающегося у меня над головой. — Кто это там?

— Это я, Лудовико. Я вернулся.

Неожиданно дверь распахивается, мерцающий свет падает на ствол пистолета.

— Дуарте, это я!

Он трет сонные глаза:

— Черт возьми! Ты сумасшедший?! Что ты тут делаешь?

— Я должен поговорить с Жуаном.

Я вхожу в сад. С лестницы раздается шум.

— Кто это?

— Это Лудовико!

Ругательство на португальском.

На нем тончайшая рубашка, отороченная кружевом, волосы рассыпались по плечам.

— Почему ты вернулся? Я же тебе писал…

— Я знаю, что ты мне писал. Но время не терпит. Мы должны поговорить.

Жуан нажимает на глаза большим и указательным пальцем.

— Ах, черт возьми, ты сумасшедший. Заходи.

Он проводит меня к столу:

— Инквизиция расследует дело о соборе, проводившема твоими друзьями, анабаптистами. Имя Тициана упоминалось уже неоднократно. Заявиться сюда — глупейший поступок с твоей стороны.

Он ворошит угли в камине. Потом садится, продолжая тереть глаза, чтобы прогнать сон.

Даже то, как он смотрит на меня, ясно говорит — он ждет объяснений.

— Ты давно знаешь о немце?

Он с трудом сдерживает зевок.

— Уже несколько недель. К нему невозможно подобраться, его никто не видел.

— Когда он появился в Венеции?

— Не знаю. Месяцев шесть назад, возможно раньше.

Я ругаюсь себе под нос:

— Я бы сказал, в то время, когда начались аресты евреев.

Выражение лица Жуана моментально становится серьезным.

— Говорят, это советник инквизитора по особым делам. Он проводит все свое время за чтением книг, которые печатают в Венеции, чтобы отыскать там малейший намек на ересь.

— Забудь об этих слухах. Дела обстоят намного хуже.

— Что ты имеешь в виду?

— Тебе не кажется странным, что Рим посылает в Венецию своего человека и неожиданно начинаются аресты евреев?

Он вскакивает, как ни странно, совершенно проснувшийся, делает несколько нервных шагов, опустив глаза к полу.

— Ты считаешь, что они сговорились нас КАСТРИРОВАТЬ?

— Это очевидно. И если речь идет о немце, которого я подозреваю, это человек Караффы. Лучший.

Он проводит рукой по подбородку и громко фыркает.

— Если так оно и есть, мы должны будем разузнать это наверняка. Но уже какое-то время становится все труднее и труднее получать информацию. Словно вокруг нас образуется пустыня. И будто этого недостаточно, за нами постоянно следят. Даже «Карателло» постоянно находится под наблюдением. Мне придется приставить к их шпионам своих соглядатаев.

Он останавливается, избегая моего взгляда.

Я давлю:

— Расскажи мне все.

— Откуда-то взялся турок, мелкий мошенник, крутившийся вокруг Арсенала. Прекрасное средство — вымазать всех нас дерьмом. Он утверждает, что получал деньги у богатого еврея за то, что передавал туркам сведения о венецианском флоте.

Участившийся пульс заставляет меня стиснуть зубы.

— Нам придется что-то предпринять, Жуан. Пока еще не слишком поздно.

Его колотит дрожь. Он берет длинный теплый халат и надевает его. Золотые арабески блестят в свете пламени камина, когда он вновь погружается в свое кожаное кресло.

От сна не осталось ни малейшего следа, тон его голоса вновь стал обычным.

— Говори, что у тебя на уме.

Венеция, 20 октября 1551 года

Три дня назад Пьетро Манельфи неожиданно сдался инквизитору Болоньи.

Венеция, 2 ноября 1551 года

Парнишка прекрасно знает, что он должен сделать. Парниш ке десять лет. Как только прозвонит колокол, он должен доставить в палаццо записку с условным знаком — оттиском змеи, обвившейся вокруг лезвия меча. В записке говорится:

«Немец в Венеции. Место и время те же».

Парнишка знает, он должен настаивать, чтобы его превосходительство принял его немедленно, иначе его выпорют. Он будет всхлипывать: господин, который послал его, сказал, что это срочно, что иначе «и у меня и у тебя» будут неприятности.

Парнишка с золотистыми локонами до плеч, зубами белыми как первый снег, хитрая бестия: он настаивает, плачет, отдает то, что должен был передать, и вот его уже и след простыл.

Место — церковь Сан-Джованни за Фондако-деи-Турки.