Кризис человека - Альбер Камю

силы, неважно, левой или правой, но всегда оканчивающейся убийством. Для всех, кто, подобно нам, шесть лет жил в аду, есть нечто неприемлемое на физиологическом уровне – и это идея приятия убийства.

Возможно, решение, какое я предлагаю, видоизменится: на старте вероятность успеха всегда ниже. Но тем не менее я верю, что этот выбор обернется для человека меньшим злом, чем любой другой.

Теперь я отвечу на упрек о морализаторстве. Вы говорите, что церковь создали стоики. Именно это я и имел в виду. Я не думаю, что мы должны жить взаперти в своем деревенском доме, посвятив себя изучению Античности. Мы должны оставаться живыми и участвовать в политике, на каждом углу выступая со свидетельскими показаниями не только от своего лица, но и от лица многих других людей. Я не случайно употребил слово «проповедь».

[Гандийак задался вопросом: верно ли, что идея прогресса и убеждение во владении истиной обязательно ведут к убийству? Насилие тоже предполагает неуверенность, «страх не всегда строго определенной свободы». Уверенность и неуверенность могут вызвать протест.

Ответ Камю:]

Я думаю так (и в этом пункте отхожу от марксизма): я верю, что, если существует Абсолют, он является делом каждого, а не общим делом, следовательно, деятельность, подобная той, что я описал в самых общих чертах, будет заключаться в объединении определенного числа людей вокруг ценностей, какие я назвал бы временными или промежуточными. Но эти ценности окажутся достаточными, чтобы обозначить очертания мира, дающего людям возможность дышать. Я, например, верю, что некоторая справедливость – я не говорю о Справедливости с большой буквы – или некоторая свобода суть ценности, необходимые, чтобы мы, с одной стороны, могли сосуществовать друг с другом, а с другой – могли бы продолжить свой поиск путей к примирению, что представляется мне одной из насущных задач нашего времени.

Если деятельность, о которой мы говорим, нуждается для своего инициирования в абсолютных ценностях, она никогда не будет начата, учитывая, что мир страдает нигилизмом. Вот почему мы должны поставить вопрос иначе, не так, как его ставите вы, а подчеркнув, что единственное, что у нас остается, – это быть достаточно энергичными, решительными и прозорливыми, чтобы объединить людей вокруг действий переходного периода. Сегодня надо подготовить площадку для будущего, и я снова возвращаюсь к своей мысли об общественном стоицизме, то есть таком отношении людей к миру, которое позволяет им поддерживать определенный порядок вещей. Однажды, когда я занимался журналистикой, я сказал, что «истина носит коммерческий характер», имея в виду, что она продается, и если мы заявим некоторому числу людей: вы не должны жертвовать собой ради чего бы то ни было, что напоминает абсолютную истину, но можете поставить перед собой цель и стремиться к ее достижению, то они, возможно, обретут необходимые для этого способности. Если бы нам приходилось делать выбор, зная, что у нас, например, семьдесят пять шансов на успех, в том не было бы никакой нашей заслуги. Наше время по-своему трагично, и именно потому, что шансов на успех у нас мало.

[В своем длинном выступлении Фридман раскритиковал политический скептицизм Камю. Разве после окончания войны человечество не нуждается в «разумной организации средств производства и распределения, в социальной активности»? в своей книге «Йог и комиссар» Кёстлер противопоставляет тех, кто верит исключительно во внутреннюю реформу, и тех, кто целиком полагается на институты. Но это «ложная дилемма», поскольку подлинная проблема заключается «во взаимодействии между неизбежной революцией институтов и усилием человека по изменению себя». Точно так же не следует слишком механистически трактовать Маркса. Суть вопроса заключается в диалектике Гегеля, нацеленной на «взаимодействие причины и действия», позволяющей найти «конкретные способы осуществления этого политического и морального действия».

Франция, зажатая между двумя крупными политическими блоками, занимает особенно выгодное место, чтобы включить в политическую работу «неизменные человеческие ценности». От решения данной проблемы зависит судьба современного индивидуума.

Ответ Камю:]

Было бы неверным сводить мою позицию к единственной составляющей – йогу. Сам Кёстлер заглядывает немного дальше, чем в завтрашний день, настаивая на союзе йога и комиссара в одном и том же человеке. Существует община, над которой много насмехались в газетах – на мой взгляд, напрасно. Она известна как община Барбю[20]. Перед нами – типичный пример того, как полторы сотни человек, устав ждать исторического триумфа в четвертом поколении, объединились и добились для каждого из них достойной, как они ее понимали, жизни. Согласно уставу, община Барбю признавала законными только те правила, устанавливаемые временным правлением, которые соответствовали принятым ими же принципам. Это поразительный пример того, как индивидуумы своей волей отмежевываются от всего дурного и находят в общественной жизни положительные стороны. Это позиция людей, поддерживающих то, что стоит поддержки…

Я не до такой степени пессимист. Мне следовало бы разобрать почти все примеры, какие в начале привел мой друг Фридман. Также надо внимательнее изучить идею свободы, о которой все постоянно говорят, выяснить, что это такое – свобода. Никто не может отнять у нас свободу мысли, следовательно, надо говорить о свободе выражения. Это нуждается в анализе… Вы заявляли об ущемлении индивидуума и, соответственно, об ущемлении свободы. Это неплохо – не то, что индивидуум ущемлен, а то, что настоящей свободы не существует в отсутствие ущемления. Свобода есть, когда есть борьба за освобождение. Человек по определению не может обладать готовой свободой.

Послание, прочитанное Жаном Амрушем в Доме химии

1946

18 ноября 1946 года делегация партии Истикляль (партии Независимости) торжественно отмечала в Париже, в Доме химии, 19-ю годовщину восшествия на трон султана Марокко Сиди Мохаммеда бен-Юсефа. На этой встрече, организованной «под знаком дружбы и духовной близости, объединяющей восточную и западную философию», выступили арабские и французские деятели. Альбер Камю не присутствовал на ней и поручил зачитать текст своего выступления Жану Амрушу[21] – христианскому писателю родом из Кабилии, с которым познакомился благодаря сотрудничеству с издательством «Шарло»[22] и журналом «Л’Арк». Текст этого, а также остальных выступлений был впоследствии опубликован информационным отделом партии «Истикляль».

«Мы годами жили как придется, один на один с голой пустыней, под глубоко равнодушным к людским судьбам небосводом»[23]. Так начинается великая книга человека, много лет жившего и сражавшегося бок о бок с арабами и так и не исцелившегося от боли разочарования, причиненной ему собственной страной, превратившей в разменную монету тот народ, в котором он всегда видел своих братьев по оружию.

При прочих равных, думая об арабских друзьях, я испытываю то же чувство единства и одиночества. Мне нередко