Кризис человека - Альбер Камю

не только ложь, но и молчание, поэтому диалог возможен лишь между людьми, которые остаются теми, кто они есть, и говорят правду. Это означает, что современный мир требует от христиан, чтобы они оставались христианами. Однажды в Сорбонне католический священник, обращаясь к лектору-марксисту, публично заявил, что тоже является антиклерикалом. Так вот! Священники-антиклерикалы нравятся мне не больше, чем философские течения, стыдящиеся самих себя. Поэтому я не стану изображать себя перед вами христианином. Я разделяю ваш ужас перед злом. Но я не разделяю вашей надежды и продолжаю бороться против мира, в котором страдают и умирают дети.

И почему бы мне не сказать сегодня то же, о чем я пишу? Все эти ужасные долгие годы я ждал, когда из Рима раздастся громкий голос. Я человек неверующий? Несомненно. Я знал, что дух обречен на гибель, если не восстанет против силы, во всеуслышание прокляв ее. Кажется, этот голос раздался. Но, клянусь вам, миллионы людей, и я в том числе, не услышали его, и в их сердцах, как верующих, так и неверующих, воцарилось одиночество, и по мере того, как менялись дни и множилось число палачей, оно только усугублялось.

Мне объясняли, что проклятие действительно прозвучало, но оно было высказано языком энциклик, который не всем понятен. Проклятие прозвучало, но не было понято! Разве кто-то из присутствующих здесь не чувствует, что такое настоящее проклятие, и не видит, что в этом примере уже содержится ответ на вопрос, который вы мне задаете. Мир ждет от христиан, чтобы они говорили в полный голос и их осуждение звучало так, чтобы в сердце самого простого человека не возникло ни тени сомнения. Чтобы они вышли за рамки абстракции и прямо посмотрели в окровавленное лицо современной истории. Единство, в каком мы нуждаемся, – это общность людей, готовых говорить прямо и рисковать собой. Когда испанский епископ благословляет политические казни, он перестает быть не только епископом, но и христианином, и просто человеком, и превращается в пса – так же, как тот, кто, движимый идеологией, организует эти казни, даже если лично в них не участвует. Мы ждем, и я жду, чтобы объединились те, кто не хочет становиться псом и полон решимости лично заплатить ту цену, которая для человека означает нечто большее, чем для пса.

Итак, что же могут христиане сделать для нас?

Прежде всего покончить с пустыми спорами, главным из которых является спор о пессимизме. Я, например, думаю, что Габриэлю Марселю[25] следовало бы оставить в покое формы мысли, вызывающие у него страстный интерес, но сбивающие его с толку. Г-н Марсель не может одновременно быть демократом и требовать запрета пьесы Сартра. Эта позиция не устраивает никого. Г-н Марсель рвется защищать абсолютные ценности, такие как человеческая стыдливость и божественная истина, тогда как следовало бы встать на защиту временных ценностей, благодаря которым г-н Марсель в один прекрасный день смог бы в свое удовольствие защищать эти абсолютные ценности.

Впрочем, по какому праву христианин или марксист взялся бы обвинять меня, например, в пессимизме? Не я придумал ничтожность твари, не я изобрел чудовищные формулировки божественного проклятия. Не я первым воскликнул: «Nemo bonus»[26], не я осудил на вечную муку некрещеных младенцев. Не я сказал, что человек сам по себе никогда не спасется и со дна своего падения может надеяться только на милость Божью. Что же касается пресловутого оптимизма марксистов… Никто не довел презрение к человеку до такой степени, как они, а экономический фатализм марксистской вселенной выглядит намного ужаснее любых божественных капризов.

Христиане и коммунисты возразят мне, что их оптимизм носит более долгосрочный характер, он выше всего остального и условиям их диалектики удовлетворяет концепция Бога или, соответственно, истории. Я прибегну к той же аргументации. Если христианство с пессимизмом смотрит на человека, то по отношению к человеческому предназначению оно вполне оптимистично. Что ж, а я скажу, что, с пессимизмом глядя на человеческое предназначение, я оптимист в отношении человека. Не во имя гуманизма, который всегда казался мне чем-то куцым, а во имя незнания, старавшегося ничего не отрицать.

Таким образом, это означает, что слова «пессимизм» и «оптимизм» нуждаются в уточнении, а пока мы этого не сделали, нам лучше сосредоточиться на том, что объединяет, а не на том, что нас разъединяет.

Наверное, это все, что я хотел вам сказать. Мы все столкнулись со злом. Это правда, что я ощущаю себя примерно так, как чувствовал себя Августин, еще не принявший христианство, когда писал: «И я искал, откуда зло, но искал плохо и не видел зла в самых розысках моих»[27]. Но правда также и то, что наряду с другими людьми я знаю, что нужно делать – если не для уменьшения количества зла, то хотя бы для того, чтобы его не увеличивать. Возможно, не в наших силах помешать этому миру быть местом, где пытают детей. Но мы должны сделать так, чтобы детей в нем пытали меньше, и если вы не поможете нам в этом, то кто другой сумеет нам помочь?

Силы страха и силы диалога сегодня вступили в великий и неравный бой. Я не без оснований не испытываю иллюзий относительно его исхода, но верю, что мы обязаны его вести, и знаю, что есть люди, готовые к этому. Я боюсь только, что порой они чувствуют себя немного одиноко, да они и в самом деле одиноки, и сегодня мы рискуем снова, спустя два тысячелетия, стать свидетелями многократно повторенной казни Сократа. Мишенью нападок станут пространство диалога и его свидетели, которых торжественно и показательно приговорят к смерти. Я уже дал свой ответ христианам и теперь хочу, в свою очередь, задать им вопрос: «Неужели Сократ опять останется в одиночестве? Неужели в нем и в вашем учении нет ничего такого, что подвигло бы вас присоединиться к нам?»

Вероятно, и я это знаю, что христианство даст отрицательный ответ. Нет, конечно, не напрямую. Но, похоже, оно снова попытается найти компромисс или выразить осуждение туманным языком энциклик. С упорством продолжит отвергать добродетель восстания и возмущения, какую в давние времена считала своей. Тогда христиане выживут, но само христианство умрет. Тогда и правда в жертву себя принесут другие. В любом случае не мне решать, каким станет будущее, несмотря на все надежды и тревоги, бушующие у меня в душе. Я могу говорить лишь о том, что знаю. А мне известно, и это порой заставляет меня тосковать по прошлому, что, если христиане решатся на этот шаг,