Бегущий в лабиринте - Джеймс Дэшнер

«Том, кончай валять дурака».

Он закрыл уши ладонями и крепко зажмурился. Всё это было настолько странно, что рассудок отказывался признать реальность происходящего.

«Моя память тускнеет, Том, так что когда я очнусь, от неё мало что останется. Мы можем справиться с Испытаниями. Время пришло. Меня послали, чтобы я положила начало концу».

Больше натянутые нервы Томаса не выдержали. Не обращая внимания на недоумённые расспросы Ньюта, он, спотыкаясь на ходу, кинулся к двери, распахнул её настежь, вылетел в коридор и побежал. Вниз по лестнице, вон из Берлоги. Но голос в голове не унимался, ничто не могло заставить его замолчать.

«Всё изменится», — услышал он.

Ему хотелось кричать и бежать, бежать, что есть сил, пока не свалится. Он достиг Восточной двери, пронёсся сквозь неё и покинул пределы Приюта. И дальше — коридор за коридором, проход за проходом, в самое сердце Лабиринта, и плевать на правила. Но голос по-прежнему явственно раздавался в его сознании:

«Ты и я, Том. Мы сделали это с ними. С нами».

Томас остановился, лишь когда голос в его голове смолк. И только теперь осознал, что бежит уже почти целый час: отбрасываемые стенами тени вытянулись к востоку, солнце скоро закатится, и Двери закроются на ночь. Пора возвращаться. Потом последовало ещё одно открытие: оказывается, он определил направление и время бессознательно. Инстинкты сработали.

Ему необходимо вернуться.

Но хватит ли у него мужества, чтобы вновь встретиться с ней лицом к лицу? Этот голос в голове... И тревожащие, непонятные слова...

Выбора, однако, не оставалось. Если продолжать страусиную политику, ни к чему толковому не придёшь. К тому же, как ни странно и неприятно было вторжение в его мозг, уж лучше оно, чем очередная встреча с гриверами.

На пути к Приюту он многое узнал о себе самом. Оказывается, не сознавая и не задумываясь, он точно следовал собственному маршруту вглубь Лабиринта. Он ни разу не запнулся и не засомневался, куда ему сворачивать и какой проход избрать, в обратной последовательности повторяя путь, который прошёл, убегая от голоса. Он понял, что это значило.

Минхо был прав. Скоро Томас станет лучшим из Бегунов.

Второе, что он узнал о себе, — как будто ночь в Лабиринте и так не доказала это со всей очевидностью! — он был в превосходной физической форме. Всего лишь накануне, казалось, его полностью оставили последние силы, всё тело ныло и отказывалось подчиняться — и как он, однако, быстро оправился! И теперь уже почти два часа бежал легко, почти без напряжения. Не надо быть гением в математике, чтобы, приняв во внимание скорость и затраченное время, вычислить, что к моменту возвращения в Приют он пробежал примерно половину марафонской дистанции.

Раньше он как-то не задумывался об истинных масштабах Лабиринта, а теперь до него дошло: да ведь это же мили и мили запутанных переходов! К тому же стены-то ведь движутся каждую ночь; неудивительно, что разгадать загадку Лабиринта оказалось не так легко, как хотелось бы. Если до нынешнего вечера он ещё дивился несообразительности Бегунов, то теперь ему стала ясна вся масштабность и сложность их задачи.

Он всё бежал и бежал, направо, налево, прямо, вперёд и вперёд... К тому моменту, когда он пересёк порог Приюта, до закрытия Дверей оставались считанные минуты. Усталый, он направился прямиком к Жмурикам и углубился в лес. Там, в юго-западном углу, деревья образовывали густую чащу. Здесь он рассчитывал побыть в уединении — этого ему хотелось сейчас больше всего.

Вскоре будничные шумы Приюта: разговоры приютелей, мычание и блеяние скота на Живодёрне — превратились в неясный отдалённый гул, и Томас получил, что хотел. Он нашёл место, где две гигантские стены соединялись друг с другом, и рухнул на землю в углу между ними. Никто не пришёл и не побеспокоил его. Южная стена задвигалась, закрывая на ночь проход; он наклонился вперёд и переждал, пока она не остановилась. А ещё через несколько минут, удобно опершись спиной на соединение стен, покрытое густой зарослью плюща, он уснул.

Утром кто-то деликатно потряс его за плечо.

— Томас, вставай!

Чак. От этого парня, видимо, никуда не скроешься, везде достанет. Талант.

Застонав, Томас потянулся, разминая затёкшие спину и руки. Ночью его заботливо укрыли парой одеял. Видно, кому-то нравилось изображать из себя мамочку.

— Который час?

— Ещё немного — и останешься без завтрака. — Чак потянул его за руку. — Ну, вставай же! Пора тебе начать вести себя нормально, а то совсем свихнёшься.

Внезапно в сознании Томаса вспыхнуло воспоминание о том, что случилось накануне, и внутри всё болезненно сжалось. «Что они теперь со мной сделают? — задавался он вопросом. — А ещё она сказала что-то насчёт того, что в происходящем здесь виноваты мы с ней. Что бы это значило?»

И вдруг ему пришло в голову: а, может, он просто сошёл с ума? Вдруг пережитое в Лабиринте оказало такое влияние на его психику, что она не выдержала? Как бы там ни было, голос девушки звучал только в его голове, больше никто не слышал тех странных, не поддающихся пониманию слов, что произнесла Тереза, никто его ни в чём не обвинил. Никто даже не знает, что девушка сказала им своё имя. Ну, почти никто. Ньют знает.

Вот пусть так всё и остаётся. И без того дела из рук вон плохи, и он не собирается сделать их ещё хуже, рассказывая направо и налево, что ему мерещатся какие-то потусторонние голоса. Вот только как быть с Ньютом?.. Надо, наверно, попробовать убедить его, что Томаса накрыл стресс, и его ум временно помутился, но после крепкого ночного сна всё теперь в порядке. «Я не сумасшедший!» — уверял Томас самого себя. Конечно, нет, только этого ещё не хватало!

Чак смотрел на него, изогнув брови домиком.

— А, извини, — сказал Томас, вставая и стараясь вести себя как ни в чём не бывало. — Я задумался. Пошли поедим, умираю с голоду.

— Да нормалёк! — отвечал Чак, шлёпнув Томаса по спине ладошкой.

Пока они шли к Берлоге, рот у Чака не закрывался. Томас не жаловался: болтовня Чака создавала иллюзию вполне нормальной жизни. Надо привыкать к тому, что такая жизнь — не для Томаса.

— Вчера вечером Ньют нашёл тебя и сказал всем, чтобы не будили. А ещё он рассказал нам, что было решено на Совете — что ты отсидишь один день, а потом начнёшь тренироваться на Бегуна. А шенки — ну, кто-то ворчал, кто-то радовался, а остальные сделали вид, что им вообще до фонаря. А я вот считаю, что это просто здóрово! — Чак приостановился, чтобы перевести дух, потом продолжал: — Помнишь, в ту первую ночь, ну, когда ты нёс плюк про то, что станешь Бегуном, чёрт возьми, я про себя хохотал так, что кишки чуть не свернул. Я тогда думал: да, этому бедолаге придётся засунуть свои мечты в одно очень неприятное место. И вот пожалуйста — ты оказался прав, а я в плюке!