Две котлеты Виолетты. Попаданка в хозяйку таверны - Мария Мире

у него в глазах. Он взял перстень и посмотрел на него — на секунду дольше, чем требовалось. Потом еще на секунду. Я видела, как он смотрит на темные камни, и думала, что понятия не имею, что именно он там ищет — подтверждение, что все прошло так, как он планировал? Что-то, чего не должно было быть?

Он поднял глаза на меня. Тени в его взгляде испугали меня, заставив сделать малюсенький шаг назад и тут же почувствовать на плече крепкое пожатие Каэля. Лицо Азареля снова стало вежливым и немного скучающим.

— Окончательно, — согласился он.

Я ждала, что что-то почувствую после ритуала. Боль. Облегчение. Но не изменилось ровным счетом ничего.

Лишь необъяснимая легкость, ведь я избавилась от перстня, что так тревожил меня все предыдущие недели. Ощущение, будто что-то очень тяжелое, к чему я так привыкла, что перестала замечать его вес — перестало давить. Как снимаешь плащ, который носил весь долгий день и уже давно забыл, что он на тебе, а потом вешаешь его на крючок и выпрямляешь плечи — и только в этот момент понимаешь, как устал.

Я стояла и дышала.

— Принести всем что-нибудь выпить? — спросила я и услышала собственный голос — спокойный, ровный, совершенно обыкновенный. — В любом случае мне стоит вернуться к посетителям.

Никто не ответил, а я первой покинула комнату, не сильно заботясь, что для Азареля это могло выглядеть побегом.

Я дошла до кухни.

Поставила греться воду. Взяла с полки кружки — одну, вторую, третью, поставила их в ряд на столешницу. Взяла четвертую.

И опустилась на табурет.

Не от слабости. Первым пришел запах. Не привязанный ни к чему в моей кухне — чужой запах, который тело помнило, а я нет. Что-то теплое, смолистое, при этом со сладостью полевых цветов и мокрого дерева. Лес после дождя, или берег. Странно знакомое, безопасное. Воспоминание от которого заболело сердце. С такой тоской раньше я вспоминала только старый домик своей бабушки, где провела детство.

Потом — голос. Не слова, только интонация — низкая, спокойная, ровная, как у человека, который привык говорить в тихих местах и не видит причин повышать голос. Я не могла бы сказать, мужской он или женский. Просто голос, который прежняя Виолетта слышала часто — слишком часто, чтобы я не почувствовала тоски.

Комната. Потолок с темными балками, широкими, старыми, с засушенными пучками трав, подвешенными на тонких веревках. Я никогда не видела этой комнаты. Я узнала ее так ясно, что на секунду потеряла ощущение, где нахожусь — здесь, на табурете в кухне своей таверны, или там, на полу под этими балками, маленькая и совершенно беззаботная.

Чьи-то руки. Широкие, с мозолями, теплые — держат детские пальцы, осторожно, как держат что-то хрупкое и очень важное. Я не знала, кто, но догадалась, что это был ее отец.

Страх — старый, давно осевший на дне, настолько глубоко проросший в душу и тело, что стал частью каждого дня — на секунду поднялся со дна. Потом снова ушел. Медленно. Как волна, что навсегда оставила этот берег.

Я сидела, смотрела на свои руки, лежавшие на коленях, и дышала. Медленно. Позволяя воспоминаниям занять положенные места. Имена. Места. Лица.

В дверь тихо постучали — один раз, негромко, вопросительно.

— Войди, — сказала я.

Таша выглядела будто бы слегка неуверенной. Опустила бочку прямо на пол рядом со мной, аккуратно, почти без плеска — что для нее было проявлением особого старания. Устроилась, перегнулась через край и нашла мою руку. Взяла. Сжала прохладными пальцами.

Ничего не сказала, лишь слегка улыбнулась.

Я смотрела прямо перед собой — на чайник, который начинал тихонько посвистывать, на полки с кружками и тарелками, на пучок засохшей мяты над окном, который я повесила на прошлой неделе и все еще не решила, оставить его или убрать. Самые обыкновенные вещи. Мои. Принадлежащие только мне, но лишь благодаря той, другой Виолетте. Свободной рукой я смахнула одинокую слезинку, что покатилась по щеке и улыбнулась Таше. Все это почти закончилось.

В зал я вернулась с подносом: кружки с горячим, хлеб с медом и блюдце с орехами, которые я насыпала просто потому, что руки взяли их сами. Таша вернулась вместе со мной и заняла привычное место, втянув в беседу одного из постояльцев, что все косился на драконов заинтересованным взглядом.

Азарель больше не смотрел на меня. Он сидел рядом с Изольдой — развернувшись к ней всем корпусом, чуть наклонив голову, с той особенной внимательностью во взгляде, которая когда-то казалась Виолетте настоящей заботой. В моей памяти больше не осталось пробелов и теперь я знала все о чужой жизни, будто бы только-только прочитала ее всю от первой до последней страницы.

Дуат говорил что-то и в его интонациях была та самая мягкость, тот самый низкий задушевный тон — теперь я точно знала его. Когда-то Виолетта очень хотела слышать его почаще.

Сейчас я слышала его и думала: интересно, он вообще умеет вести себя с женщинами иначе.

Я поставила кружки и проходила мимо Изольды, когда она подняла на меня глаза.

Я не успела отвернуться.

Секунда — может, меньше. В ее взгляде было что-то, чего я не ожидала там увидеть. Не то холодное спокойствие, которое она носила как броню, и не вежливое безразличие человека, которому нет до вас дела. Облегчение — живое, усталое, почти беззащитное. Оно мелькнуло и исчезло раньше, чем она успела его убрать.

На ее руках не было перчаток. Не было ожога. Боль отступила. И как я знала, Каэль уже успел согласиться предоставить ей гарантии, о которых просила драконица.

Я отвела взгляд.

— ...отложи до завтра, — донеслось до меня, когда я уже отходила — обрывок ее фразы, обращенной к Азарелю, тихий, почти просящий. — Я прошу тебя. Не хочу делать этогоздесь .

Каэль подошел сам — негромко, как всегда, будто просто оказался рядом в силу какого-то случайного стечения обстоятельств. Встал чуть сбоку и немного впереди, так, что между мной и столом, где сидел Азарель, оказалось его плечо.

— Как ты? — спросил он негромко.

Я подумала секунду.

— Странно, — ответила я честно. — Но все прошло именно так, как ты и говорил.

Он кивнул, продолжая всматриваться в мое лицо. Не сказал, что все будет хорошо. Не сказал, что я хорошо держусь. Не сказал ни одной из тех фраз, которые люди говорят, когда не знают, что сказать, и которые