Расплетая закат - Элизабет Лим

«Как и Эдан», – вспомнила я. Я цеплялась за это воспоминание и подумала, что стоило бы записать его где-нибудь. Вести записи о своей жизни было не в моих привычках, но по ночам, когда Амми спала, я снова начала рисовать.

Просто маленькие рисунки на земле: нас с Эданом, забирающихся на пик Чудотворца, едущих на верблюдах по Халакмаратской пустыне, парящих над озером Падуань в сторону Башни Вора. Я нарисовала папину улыбку, запомнившуюся мне с нашей последней встречи, Кетона с тростью, окрашивающего платья в зеленый вместо фиолетового. Но как бы я ни старалась изобразить маму, Сэндо или Финлея, внезапно у меня начинало сводить руку, и ничего не получалось.

Той ночью я решила, что нужно нарисовать Амми. Держа в руках чашку горячего чая и блюдце с печеньем, она выглядела счастливей всего. К уголку ее губ прилипло несколько крошек, и она вытерла их тыльной стороной ладони.

– Ты сказала, что хочешь вернуться домой. Где твоя семья? – снова поинтересовалась я. В первый раз она не ответила.

– Я не знаю.

– Не знаешь?

Амми прижала колени к груди и обхватила их руками.

– Родители продали меня во дворец, когда мне было пять. Я была младшей дочерью, и они не могли меня прокормить. Мама с папой были настолько бедными, что мы мылись в той же воде, в которой промывали рис. – Она с трудом сглотнула. – Однажды они посадили меня на корабль с полудюжиной других девочек, и он поплыл в Цзяпур. Я даже не знаю, где они живут.

– Ох, Амми…

Мне хотелось помочь ей найти их, но я отказывалась давать обещания, которые не смогу сдержать. По крайней мере, эта черта настоящей Майи осталась неизменной.

– Я покидала дворец лишь тогда, когда сменялась пора года и приходило время перемещаться в следующий, – продолжила Амми. – Я даже никогда не посещала город снаружи Летнего дворца.

Я затихла. Несколько месяцев назад я была такой же. Прежде чем переехать из дома в Летний дворец, чтобы состязаться в императорском испытании, я тоже чувствовала себя запертой в ловушке.

– Это все, что у меня осталось от семьи. – Амми подняла птицу, но голова журавля повисла между ее пальцев, качаясь на ветру, который проникал через открытый полог палатки. – Сестры часто делали для меня оригами, когда я была маленькой. Дома они считались амулетами на удачу.

Во время Пятизимней войны я тоже делала бумажные амулеты на удачу. Они были совсем не похожи на журавля Амми, но это маленькое напоминание о прошлом согрело мне сердце.

Я обняла себя за колени, ковер бил меня по спине при каждом порыве ветра.

– Расскажи, что ты помнишь о них.

– Мои родители выращивали рис. Они работали на поле вместе с дюжиной других людей и разводили рыбу в прудах. Мы с сестрами частенько пытались поймать рыбин руками, но всегда не успевали. В те времена я была такой маленькой, что вода доставала мне до талии, и мои пальцы путались в рыболовных сетях.

Она с тоскливым видом подняла голову.

– Моя семья была нищей. Я годами злилась на них за то, что они продали меня, но теперь, если бы я могла увидеть их еще хоть разок, я бы тотчас им все простила. После того, как император заключил тебя под стражу, я думала, что и тебя уже никогда не увижу. – Амми протянула мне птицу, словно в знак примирения. – Поэтому я прощаю тебя, Майя Тамарин. Может, мне потребуется какое-то время, чтобы вновь начать тебе доверять, но ты – моя подруга, и я не держу на тебя зла.

– Спасибо, – прошептала я, держа журавля на ладони. Я не стала говорить Амми, что лучше ей не доверять мне, но что-то мне подсказывало, что она и так это знала.

Амми улыбнулась мне.

– Отдохни, Майя. Может, рассказать тебе историю, чтобы ты быстрее уснула? Сказку о киятанской принцессе?

Я легла на землю, трава и грязь просели под моими локтями.

– Давай.

– Сиори была младшим ребенком императора, – начала она. – И единственной дочерью. У нее было шесть братьев, и она любила их больше всего на свете.

Я слушала историю Амми, и ее слова тронули мое сердце. Эдан любил меня. Эдан искал способ разрушить мое проклятие.

Все, что во мне осталось правильного, требовало отправиться в Турские горы и воссоединиться с ним. И в то же время уговаривало этого не делать. Каждое утро я просыпалась более холодной, менее Майей. Мои глаза стали дольше гореть алым, но Амми была слишком вежливой, чтобы указать на это… или слишком напуганной. Я ловила на себе ее взгляд, но когда поворачивалась, она быстро отводила его.

Нет, нельзя идти к нему. Я найду безопасное место для Амми и вернусь в Лапзур в одиночку. До того, как потеряю себя.

До того, как потеряю все.

Мне снился Лапзур – его призраки, ждущие на Забытых островах. Их голоса царапали мне кожу и с каждым словом резали все глубже и глубже.

«Сентурна», – звали они.

Снова это имя. Даже в своих снах я не знала, что оно означает.

«Сентурна, ты слабеешь. Вернись к нам, и мы сделаем тебя сильной».

Каждую ночь с тех пор, как я покинула Зимний дворец, они давали мне одно и то же обещание, снова и снова, пока их голоса не становились такими пронзительными, что я больше не могла этого вынести. Тогда небо моего сновидения загоралось пламенем, и птица с алыми, как у демона, глазами сжигала призраков.

Их крики по-прежнему раздавались у меня в ушах, когда я проснулась и рывком поднялась. Мое сердце колотилось, по вискам стекали капельки пота.

Амми еще спала, ее пятки торчали из палатки. Я осторожно укрыла ее ноги своим плащом. Мне он все равно был без надобности. От ветра на моей коже выступили мурашки, волоски на шее встали дыбом, но я не чувствовала холода.

Я направилась к ручью неподалеку. Подмерзшая утренняя роса на зелени и тихий хруст упавших листьев под ногами напомнили мне, что начиналась новая пора года. Осень сменялась зимой.

В Порт-Кэмалане я никогда не замечала разницы между сезонами, помимо желтеющих листьев осенью. Ах, в какой яркий оранжевый цвет переодевались кипарисы! Я обожала зарисовывать их в блокноте, трудность воссоздания этого пламени занимала меня часами.

«Почему деревья меняют цвет?» – спросила я у братьев.

Сэндо замер, пытаясь, как всегда, придумать поэтичный ответ. Но неизменно прямолинейный Финлей опередил его.

«Потому что они умирают».

«Он имеет в виду, – встрял Сэндо, увидев мое расстроенное выражение лица, – что, когда зелень начинает блекнуть, листья умирают и падают с деревьев».

Их ответы заставили меня притихнуть. Я посмотрела на яркие мазки краски на своих пальцах, а затем на деревья у моря.

«Если смерть так прекрасна, то я тоже хочу быть деревом. Я бы с радостью умерла и возродилась весной».