Николай Негодник - Сергей Шкенев

Но это я отвлекся. А собирался объяснить, как же я живой остался после того, как умер. То есть не умер, а убили меня. Нет, сначала убили, и только потом умер. Тьфу, сам запутался. Впрочем, это не столь важно.

Получив предательский удар, пробивший печень, я сразу, минуя промежуточные стадии в виде светящихся труб, оказался в скромном офисе, где за старомодным столом с зеленым сукном и малахитовым чернильным прибором сидел грустный дядька средних лет неопределенной национальности. Белых одежд на нем не было, и, вопреки расхожему мнению, чесноком не пахло. Напротив, благоухало благородным «Фаренгейтом», и только потертый светлый костюм от фабрики «Восход» немного выбивался из общего стиля. Постараюсь дословно воспроизвести все разговоры на том свете, благо на память больше не жалуюсь.

– Слушаю вас внимательно, молодой человек.

– Нет, это я вас слушаю, – отвечаю как можно вежливее.

– Ах да, новенький… Что же отчетность портите, юноша?

Юноша? Сомнительный комплимент. Он что, слепой?

– Простите, какую отчетность?

– Да вот эту, – чиновник похлопал ладонью по лежащему на столе пухлому фолианту. – Здесь все точно записано. Вы в каком году изволили родиться?

– Э-э-э…

– Вот именно! А почему тогда умираете на восемь с лишним веков раньше предназначенного? Что за самоуправство? Так не положено.

Я почувствовал себя неуютно и стал оправдываться:

– Извините, случайно получилось. Дело в том, что меня только что зарезали.

– Это ваши проблемы, и знать про них ничего не хочу, – упорствовал дядька. – Будьте добры умереть, как полагается приличному человеку. Возвращайтесь обратно и не смейте морочить мне голову. Вы весь баланс за второе тысячелетие испоганите. А как душу на довольствие ставить? Где фонды? Об этом хоть подумали, прежде чем под нож соваться?

– И что теперь мне делать?

– Ну, я же сказал – отправляйтесь домой и ждите. Не беспокойтесь, в назначенный срок вызовут, – чиновник сбавил обороты и объяснял более терпеливо: – А еще лучше, подождите немного – свяжусь со специалистами из технического отдела. Пусть поставят блокировку. Ваше дело молодое, воюете постоянно, еще не хватало каждый раз туда-сюда мотаться. А так полежите чуток и опять, как огурчик. Устраивает?

– Как Дункан Маклауд?

Дядька помрачнел:

– Только спецам про него не ляпните. Опытный образец, сбежал несколько веков назад, до сих пор поймать не могут. Обидятся, ей-богу. А оно вам надо?

– Понял, буду молчать.

Тут же, буквально часа через два, действительно подошли два парня в белых халатах и увели за собой. От обоих явственно попахивало спиртом. Тот, что постарше, с лихо закрученными рыжими усами, заметил мое принюхивание и спросил напрямую:

– Ты как насчет…

– Всегда! – честно ответил я.

Разговор продолжился прямо в лаборатории, причем, насколько помню, чуточку затянулся. Ненадолго – на день или два. Все же кусок канифоли не самая лучшая закуска. Наконец собравшиеся с силами специалисты усадили меня в кресло и с ног до головы опутали проводами. Один из спецов, кажется, Израил, если не путаю, сел перед огромным пультом со множеством кнопок и клавиш, став похожим на пианиста в филармонии.

– Коля, тебе кости укрепить?

– Не знаю.

– Ладно, пусть будет. Сейчас мы из тебя настоящую Мэри Сью сделаем!

– Эй, – забеспокоился я и принялся срывать с себя присоски. – Бабой быть не хочу.

– Это так образно говорится. Сядь на место!

– И все же…

– Да ладно, не бойся, все будет хорошо. Мы же из хранителей сюда разжалованы, плохого не посоветуем.

Действительно, процедуры прошли гладко, не отразившись на внешнем и, по некотором размышлении, внутреннем облике. Успех закрепили легким обмытием. И еще раз. И еще. Неизвестно, сколько бы продолжались наши посиделки, если бы Израил случайно не взглянул на монитор стоящего на столе компа.

– Коля, а как там у вас хоронят, закапывают или кремируют?

– Кого как, а тебе зачем?

– Мне ни к чему, а вот тебя уже отпевать заканчивают. И певчие, кстати, фальшивят на верхних нотах.

– Вах, Изя, да? Не отвлекай человека, ему пора.

Мы крепко пожали друг другу руки, и я очутился в тесном гробу. Подушка какая-то колючая… А певчие, да, и врямь фальшивят.

Над городом плыл колокольный звон, торжественный и грустный одновременно. У церкви Перуна-пророка собрался народ, но внутрь почти никто не попал – не хватило места. Стоявшие в оцеплении воины сдерживали толпу, пытающуюся пробиться для прощания с князем, и сдержанно, подобающе моменту, переругивались с самыми настырными.

– Куды прешь, идолище толстомясое, мать твоя кобыла! – Суровый, со шрамами на лице десятник ткнул тупым концом копья в выпирающее брюхо славельского купца, приехавшего в составе посольства, но, по случаю малого чина, на отпевание не допущенного. – Сейчас закончится, и всех допустят.

– А можа пройду, а? – не отставал гость. – А я отблагодарю.

– Чем?

– Вот, – в руке просителя блеснула монета.

– Другое дело! – десятник посторонился, и купчина протиснулся между воинами. Серебряный крестовик незаметно поменял хозяина. – Добро пожаловать, ваше степенство!

Вслед за этими словами в купеческое ухо влетел кулак в тяжелой кольчужной рукавице. Гость коротко ойкнул и повалился носом в пыль.

– За что ты его так, дядя Фрол? – удивился кто-то из толпы. – Ить денежку-то взял.

– И чо? Теперь приказ выполнять не надобно, а? Да за такие слова…

Спрашивающий в испуге отшатнулся и спрятался за чужие спины, а десятника потянул за рукав один из подчиненных:

– Брось ты их, Фрол Твердятыч. Чего они в службе понимают?

– Действительно. – Старый воин оглянулся и размашисто перекрестился на церковь. – Вот князь понимал, да. Но ничего, Макарушка, он нас милостью своей не оставит.

– Это как?

– Я слышал, будто митрополит его в святые произвести хочет.

– Да ну?

– От те и ну. Савва, ежели чего обещал, сделает.

– А разве можно?

– Чего бы нет-то?

– Ну как… – Макар понизил голос. – У грекосов монахи годами не моются, святости достигая. Постятся, опять же, а уж на баб и взглянуть боятся. А через то некоторые наложением рук людей исцеляют. Чесотку там али чирьи.

– Ну, ты и дурень – баней проще такое лечить.

– То баня, а то святость.

Тяжелый подзатыльник оборвал рассуждения, а перед носом нарисовался кулак.