Вниз по реке - Джон Харт

– Ну вот и отлично, – сказал он. – Так-то лучше. Я знал, что найдется все-таки хоть кто-то из Чейзов, кто способен проявить благоразумие. – Разложил свои наманикюренные белые руки на столе. – Вот только сумел бы ты убедить проявить такое же благоразумие своего отца…

– Вы хотите, чтобы он продал землю?

– Я хочу, чтобы он подумал о благополучии округа.

– Вот потому-то вас и послали с ним встретиться?

Он подался вперед и сложил руки ковшиком, словно держал в них какую-то большую драгоценность.

– Открываются большие возможности. Возможности для тебя, для меня. Если б ты просто смог убедить его…

– Он живет собственным умом.

– Но ты же его сын. Тебя он послушает.

– Потому вы и согласились принять меня? Чтобы я смог уговорить отца?

Лицо судьи закрылось, улыбки как не бывало.

– Кто-то же должен заставить его разумно посмотреть на вещи.

– Разумно… – повторил я.

– Вот именно. – Он попробовал еще раз улыбнуться, но не вышло. – В вашей семье все движется лишь от плохого к худшему. Сдается мне, что это прекрасная возможность направить твоих родичей в нужную сторону. Заработать кое-каких деньжат. Помочь местному обществу…

Но я уже ничего этого не слышал. Разум забуксовал.

– От плохого к худшему… – повторил я его фразу.

– Да.

– Что вы имеете в виду?

Рэтборн раскинул руки, поднял правую, ладонью вверх.

– Плохое, – объявил он, после чего поднял таким же манером левую руку, изображая чаши весов. – Худшее.

Я указал на правую руку, понимая, что сейчас он сможет прочесть едва сдерживаемый гнев в моем голосе. Понимая, что это доставит ему удовольствие.

– Начнем с плохого, – сказал я.

– Я начну с худшего. – Судья потряс этой рукой. – Еще один близкий человек в тюрьме за убийство. В пределах ваших владений убивают людей и наносят им тяжкие телесные повреждения. Город кипит от возмущения…

– Далеко не все так настроены, – перебил я.

Рэтборн наклонил голову набок, продолжил перечислять громче:

– Рискованные предпринимательские решения…

– Какие еще рискованные решения?

Уголок его рта скривился.

– Долги твоего отца. Я не уверен, что он сможет их выплатить.

– Я в это не верю.

– Это маленький город, Адам. Я знаю тут кучу людей.

– Ну а плохое? – спросил я.

Рэтборн опустил руки, напустил на себя скорбное выражение, которое, как я знал, было насквозь фальшивым.

– А мне и вправду надо объяснять?

Я закусил губу, сильно.

– Твоя мать была замечательной женщиной…

Он проворачивал нож для своего собственного удовольствия. Я понял это и отказался в этом участвовать. Поднялся, показал ему средний палец, а потом развернулся и вышел. Судья проследовал за мной в приемную. Я чувствовал его у себя за спиной, когда проходил мимо письменного стола секретарши.

– От плохого к худшему, – повторил он, и я резко развернулся к нему. Не знаю уж, что секретарша углядела на моем лице, но когда я закрывал за собой дверь, она уже лихорадочно тыкала в кнопки телефона.

Отец был пьян. Он был один во всем доме и пьян просто-таки в лоскуты. Мне понадобилось не более трех секунд, чтобы это понять – в основном потому, что раньше я ничего подобного не видел. Мой родитель всегда свято веровал в то, что излишества допустимы лишь в труде, а во всем остальном следует проявлять умеренность, так что в прошлом, когда я являлся домой пьяный и окровавленный, разочарование исходило от него, словно обжигающие лучи благодатного огня. То же, что я видел сейчас… это было ново, и это было мерзко. Его лицо одрябло и вытянулось, глаза увлажнились. Он заполнял собой кресло, как будто его туда налили. Бутылка была открыта и почти пуста, в стакане оставалось разве что на полпальца. Отец таращился на что-то в своей руке, и странные эмоции клубились в нем, так что черты его лица словно плавали поверх лицевых костей. Злость, сожаление, что-то похожее на веселье. Все это сменяло друг друга короткими отрывистыми вспышками, из-за чего он походил на душевнобольного. Я довольно долго стоял в дверях, и не думаю, чтобы он хотя бы раз моргнул. Прикрой я глаза, то увидел бы нечто серое, тронутое бледной холодной желтизной. Древнего старика в распадающемся на части ломте времени. Я понятия не имел, что ему сказать.

– Убил утром каких-нибудь собак?

Отец прокашлялся, и его глаза поднялись вверх. Выдвинул ящик стола, сбросил в него то, что держал в руке. Потом с преувеличенной аккуратностью задвинул ящик и покачал головой:

– Позволь мне сказать тебе кое-что про падальщиков, сынок. Это лишь вопрос времени, когда они наберутся наглости…

Я так и не понял, говорит ли он про собак или же про людей, требующих от него продать землю, – людей вроде Зебьюлона Фэйта и Джилли-Крыса. Интересно, подумал я, не навалилась ли на него какая-нибудь новая ноша. Нападение и убийство. Долф в тюрьме. Возрастающий долг. Какие еще силы ополчились теперь против моего отца? Расскажет ли он мне, если я спрошу, или я для него просто еще одна обуза? Он поерзал ногами под столом, кое-как выпрямился. Его штаны были измяты, задрызганы понизу грязью. Рубашка с одной стороны свисала из-за ремня. Накрутив обратно крышечку на бутылку бурбона, отец отнес ее к буфету. День придал новый изгиб его спине и еще лет тридцать его походке. Он поставил бутылку и уронил руку на ее горлышко.

– Просто решил выпить за Долфа.

– Есть какие-то новости?

– Мне не разрешили с ним повидаться. Паркс уехал обратно в Шарлотт. Ничего он не может сделать, раз уж Долф его не нанял.

Отец прислонился головой к буфету, и его бледные усы так идеально уловили льющийся из-за приоткрытой дверцы слабенький желтый свет, что это могло быть единственным цветным пятнышком, оставшимся во вселенной.

– Разве что-то изменилось? – спросил я.

Он покачал головой.

– Странные вещи могут происходить в человеческом сердце, Адам… Там достаточно силы, чтобы сломать человека. Это все, что я знаю точно.

– Мы всё еще говорим про Долфа?

Отец попытался взять себя в руки:

– Мы просто говорим, сынок.

Подняв взгляд, он поправил фотографию в рамке на стене. На ней были он с Долфом и Грейс. Ей там, наверное, лет семь – зубы слишком большие для маленького личика, вся так и заливается смехом… Он уставился на нее, и я понял.

– Ты все рассказал Грейс, так ведь?

Отец медленно выдохнул сквозь поджатые губы:

– Она должна была услышать это от кого-то, кто любит ее.