Искатель, 2008 № 08 - Журнал «Искатель»

быть что-то подобное. Парад закончился, пошли ветераны. Сергей напряженно всматривался в экран: держатся, но идут с трудом, деды, а не те, молодые, кто воевал с ним рядом. Третий Белорусский фронт, его дивизия, нет ни одного знакомого лица, да впрочем, при переправе через Вислу от их полка почти ничего не осталось, а пополнение пришло, когда он был в госпитале. Надо ехать в Москву, прямо сейчас: говорят, в скверике у Большого театра до сих пор встречаются ветераны.

Накинув куртку и стараясь не шуметь, он спустился вниз и незаметно выскользнул из дома; впрочем, можно было не проявлять такую осторожность — никто бы не спросил, куда и зачем он идет: Лидия Васильевна тщательно оберегала его независимость, даже себе не позволяла проявлять ненужное любопытство, по-матерински чувствуя, как брату неприятен повышенный интерес окружающих. Однако у калитки Сергей столкнулся с Татой — она будто караулила его.

Эта девушка с бледным лицом, всегда без косметики, с откинутыми на левую сторону светлыми волосами, слегка вьющимися у висков, с затеняющим глаза отсветом стекол очков, несмотря на некоторую анемичность внешности, обращала на себя внимание именно своей несовременностью. Сергей, часто сталкиваясь с ней то дома, то на даче — Татьяна Сергеевна с дочерью были почти членами семьи Варенцовых, хотя это и раздражало Петра Борисовича, — не мог не почувствовать приглушенного очарования этой всегда молчаливой молодой женщины; не отметить изящества ее невысокой фигурки, скорее, из девятнадцатого, а не двадцатого века. В отличие от его теперешних современниц, отторгающих своей разнузданностью и агрессивностью, Тата, наоборот, некоторой пугливостью в отношении людей все более и более привлекала Сергея; кроме того, он остро чувствовал ее ответный интерес. Она вызывала у него ассоциацию с трепетным зеленым листочком — засветило солнышко, и он, глупый, доверчивый, начал разворачиваться, раскрываться, разрывать тугую почку, приветствуя весну; но потом захолодало, и он так и остался полуразвернутым. Встречаясь, они иногда болтали, неожиданно для самих себя открываясь перед собеседником, несколько раз вдвоем выбирались в консерваторию, на концерты. Однажды она случайно или нарочно — это так и осталось для него загадкой — приехала вслед за ним на пустую дачу. Днем они отправились в зимний лес; гуляли, о чем-то говорили, неожиданно для Сергея легко перепархивая с темы на тему; стряхивали с согнутых тоненьких стволов слишком тяжелые снежные пласты, а под конец, развеселившись, затеяли игру в снежки и упали на скользком скате. Смеясь, Сергей принялся стряхивать с нее снег, она сняла очки, и Сергей вдруг увидел ее глаза: серо-голубые, с фиалковым отливом, в обрамлении прямых неровных ресниц. Они, казалось, заглянули в самое его нутро; заглянули осторожно, мягко, по-матерински, прощая все нелепости и червоточины, что увидели там; заглянули, сопереживая и успокаивая. Еще совсем близко были ее губы, яркие на бледном лице, полураскрытые, ждущие, и он, не удержавшись, наклонился и припал к ним, а они страстно ответили ему, да так, что Сергей почувствовал вкус крови, просочившейся из трещинки на нижней губке. Ночью Татка, оставшаяся ночевать, поднялась к нему наверх, но он, услышав ее шаги, одновременно желая и не желая ее, испугавшись банальности ситуации, нарочно громко щелкнул замком, запирая дверь своей клетушки, но пять минут спустя, не в силах подавить вспыхнувшее желание, сам спустился в гостиную с открытой, зовущей дверью. Его ласки были бессловесны, почти грубы, но Татка подчинилась ему во всем, млея и пылая в его неуклюжих руках. Она заснула, а Сергей лежал рядом, и беспокойство и недовольство нарастало в нем, а еще его уже терзало чувство вины перед этой женщиной-девочкой, так доверчиво бросившейся в его объятия, объятия странника во времени. Да, он — пленник времени, которое оторвало его от тех, с кем он родился и рос, и послало в далекий чужой мир. Под утро он потихоньку встал, оделся и уехал в Москву. Больше на дачу зимой, когда он был один, Тата не приезжала.

Увидев спускающегося по лестнице террасы Сергея, Тата довольно решительно преградила ему путь.

— Ты куда-то собрался?

— Поеду в Москву, хочу посмотреть на встречу ветеранов у Большого, может быть, кого-нибудь узнаю.

Он сам не понял, почему вдруг открылся перед ней, но она уже воспользовалась его порывом:

— Можно мне с тобой?

— Нет, — твердо сказал он, и Тата сразу сникла, уязвленная его резкостью.

— Ты извини, — он попытался смягчить свой отказ, — но сегодня мне лучше побыть одному, — и, не оглядываясь, заспешил на станцию.

На маленьком пятачке скверика, под больной от соседства огромного города сиренью, только что начинающей зеленеть, толпилось много народа. Кто одиноко стоял с дощечкой или бумажным плакатиком с названием полка и в ожидании пытливо вглядывался в лица проходящих; кто целовался; кто плакал; кто играл на аккордеоне, и вокруг него группировались слушатели с повлажневшими глазами; кто уже принимал первый стакан; блестели ордена и медали; седые головы тянулись друг к другу; улыбки озаряли морщинистые лица. В большинстве своем больные и старые, в обычные дни они растворялись среди вечно спешащих, озабоченных сиюминутными нуждами, более молодых москвичей, рассеивались по городам и весям, и лишь сегодня им была отдана не только эта круглая площадка, но и весь город. Попадалась и молодежь: кто пришел с дедом или отцом, боясь отпустить одного старика — как бы чего не вышло от волнения; кто пришел посмотреть на эти слезы и объятия; кто привел детей для приобщения к прошлому.

Бродя среди собравшихся, Сергей вдруг ясно почувствовал, что все эти празднества, торжественность — не глубокое, идущее от самого сердца преклонение колен, благодарность, рвущая сердце теперешнего, активного человечества за подвиг тех, кто выстоял, вынес ужас войны и победил; для большинства это — некая условная дань, привычная традиция, да и только: слишком давно все это было, и нынешнее поколение знало лишь из кинофильмов и книг о том, что пережили и перечувствовали их деды и отцы за годы войны, а чужой опыт не учит, чужие страдания могут вызвать лишь сочувствие, не более того. Еще он подумал, что он сам и его товарищи совсем не воспринимали свое участие в боевых действиях как проявление героизма — они просто защищали свой дом, как вся страна.

— Мама, а в войну мы победили Америку, да? — Маленькая девчушка тянула за руку мать.

— Нет, Алена, мы воевали с немцами.

— А зачем с немцами?

— Они на нас напали. Не тяни меня за руку, посмотри, сколько орденов у дяди. Сейчас мы еще немного погуляем здесь, а потом пойдем на Красную площадь и я куплю