Дымок - Дональд Уэстлейк

я просто вымотался и не успевал, поэтому нырнул в «Мейси»,[59] поднялся в мебельный отдел и прикорнул на диване. Проснулся от того, что на меня села толстая дама.

– Да ладно!

– Да. Она вскрикнула, я тоже, но её крик заглушил мой, так что я благополучно смотался оттуда, но успел услышать, как она жалуется, мол, это самый бугристый диван, на каком она только сидела.

– Могу представить. И что ты делал потом?

– Добрался до Пенн-стейшн – ещё одно грязное место, уж поверь мне – и посмотрел расписание. Ближайший поезд отправлялся через час с лишним…

– Да, они ходят не слишком часто, – согласилась Пег. – Думаю, мы предпочтём путешествовать на машине.

– Особенно я, – сказал Фредди. – В общем, я старался держаться в сторонке, но на вокзалах люди вечно торопятся, и куда бы я ни пошёл – туда же кто-нибудь бежал. В конце концов, я спрятался позади бомжа, между ним и боковой стеной. Когда он случайно отодвинулся назад и припёр меня к стене, я велел ему заниматься своим делом.

– Ты с ним заговорил?

– Я так устал уворачиваться от людей, Пег. Я сказал ему: «Я тебя не трону. Просто делай то же, что и всегда, не обращай на меня внимания, занимайся своим делом». А всё его занятие – держать табличку с надписью и протягивать прохожим пластиковый стаканчик из-под кофе для мелочи, но туда чаще всего ничего не бросали.

– Ну а он что? – допытывалась Пег. – Когда ты с ним заговорил, а он тебя не видел.

– Ну, сперва он подскочил…

– Естественно.

– Потом погрустнел, покачал головой и сказал: «Вернулась моя старая болячка. А я так хорошо себя чувствовал. И вот снова моя старая болячка».

– Ох, – произнесла Пег, расстроившись. – Мне так жаль этого чувака.

– Мне тоже, – сказал Фредди. – Ну, я сказал ему: «Надо было принимать лекарства, как тебе говорили». А он в ответ: «Да знаю, знаю». Тут как раз подошёл мой поезд, и я сказал: «Принимай лекарства, и я больше никогда тебя не побеспокою. Договорились?» А он такой: «О, конечно, конечно». Я похлопал его по спине, а когда уходил – он глубоко задумался. Так что, полагаю, я сегодня совершил доброе дело, Пег.

– Как мило, – сказала Пег. – Ты поступил по-доброму, Фредди.

– Потом я сел в поезд, – продолжил Фредди. – Он был полупустой, так что я без проблем нашёл себе отдельное местечко. И вот я здесь, правда, голодный, как волк. Я только слегка позавтракал в кинотеатре.

– Это поднимает одну тему, – сказала Пег. – Ты не говорил мне, что еда исчезает не сразу.

– Ой-ой. Видела вчера, да?

– Да.

– Я подумал, что ты не захочешь об этом знать.

– Ты был прав. Но теперь хочу. Сколько времени требуется, чтобы съеденное… э-э… ну, ты понимаешь – исчезло?

– Пара часов, – сказал Барт с виноватым видом. – Я прослежу, Пег, чтобы ты больше с таким не сталкивалась. Понимаешь, если б не появились те копы…

– Я знаю, Фредди, – сказала Пег. – Ты делаешь всё, что в твоих силах, я это понимаю.

– Спасибо, Пег.

– И скоро мы будем дома.

Они ехали, любуясь ярко-зелёным июньским ландшафтом, огибая округлые холмы, сквозь крошечные деревеньки с белыми домиками и красными амбарами, мимо полевых цветов на обочине и лошадей, коров и овец на полях; ласково светило послеполуденное солнце, ровными рядами тянулись к небу кукуруза и томаты, и серый фургон с Пег Бриско за рулём и Бартом Симпсоном рядом всё глубже погружался в эту провинциальную идиллию.

– С этого момента, – сказала Пег, – всё у нас наладится.

26

Питер и Дэвид одевались, готовясь к встрече. Возясь с галстуком и раз за разом завязывая его неправильно, Дэвид проворчал:

– Не пойму, что такое с этим галстуком?

– Просто ты нервничаешь, Дэвид, – объяснил Питер. Его галстук был завязан идеально, и он как раз надевал пиджак, поправляя манжеты. – Успокойся, ладно?

– Конечно я нервничаю. Боже мой, Питер, ты и сам нервничаешь, только скрываешь это. Ты всё держишь в себе, а это, знаешь ли…

– Завязывай галстук, Дэвид, – беззлобно прервал его Питер. – Всё будет хорошо.

Нотки сочувствия в голосе Питера хватило Дэвиду, чтобы успокоиться. Во всяком случае, ему удалось завязать галстук так, что конец не свисал у него между ног и закрывал больше двух пуговиц на рубашке. Надев грубоватый пиджак с коричневыми замшевыми заплатками на локтях – его «доспехи» были профессорскими, в то время как у Дэвида аристократическими – Дэвид сказал:

– Ладно, я готов. И будь что будет.

Первым, по договорённости, пришёл Брэдли Каммингфорд – крупный мужчина с рыжеватыми волосами, большим круглым приветливым лицом и такими бледно-рыжими бровями, что они были почти незаметны. На нём был синий костюм в тонкую полоску, белая рубашка, консервативный синий галстук и чёрные лоферы с кисточками, в руках очень дорогой на вид кожаный портфель. Без лишних слов Брэдли поприветствовал докторов крепким рукопожатием и прямым взглядом. Сейчас он предстал перед ними в ином свете; до этого доктора встречали Брэдли в других обстоятельствах, когда он казался совсем другим человеком и пребывал в задорном настроении.

Многие друзья Дэвида и Питера проводили лето в долине реки Гудзон, в районе города Хадсон и его восточных окрестностей, но не до самой Новой Англии. Приток в сельский животноводческий район в северной части штата утончённых нью-йоркцев определённого толка сотворил чудеса с регионом, особенно в плане кулинарии: масса оригинальных ресторанов, руккола и козий сыр на полках супермаркетов и, боже мой, превосходный ассортимент в местных винных магазинах. Дэвид и Питер, поглощённые своими исследованиями и счастливые, как Дарби и Джоан[60] – или, скорее, как Дарби и Дарби – в своём нью-йоркском таунхаусе, никогда не имели и не снимали на лето загородный дом, но часто принимали приглашения провести выходные в тех или иных укромных местечках в глуши, где атмосфера была, как правило… раскованная.

До сегодняшнего дня они знали Брэдли Каммингфорда только как одного из гостей на тех летних вечеринках, хотя, конечно, догадывались, что это лишь одна сторона его жизни, а в другой он серьёзен, носит строгий костюм