Гостиница - Кит Даффилд

тянутся послания, которые он отправил Джорди прошлой ночью, уже под утро. Все они остались без ответа.

Уже проснулась, красавица?

Я тебя хочу, а ты?

#фанатномеродин

В номере повисла тошнотворная тишина. Отпираться дальше он не может, потому что доказательства у нас перед носом.

«Сходил в тренажерку, – говорит одно из сообщений с фотографией, на которой Джей стоит с голым торсом, засунув большой палец за пояс спортивных шортов. – Зацени эти банки. Тверже камня!»

Я с отвращением смотрю на время отправки: он писал ей чуть ли не каждые пять минут, точно какой-то одержимый сопляк. И кто знает, как далеко тянутся эти сообщения, сколько их он уже отправил за два дня? Возможно, это лишь верхушка айсберга.

Мы с тобой в одной гостинице, малышка. Ты же понимаешь, что это значит!!!

Ты была такой секси вчера в красном платье.

Я тебя хочу, а ты меня? Только скажи, в каком ты номере, и я сразу прилечу;)

– Убирайся, – говорю я, сама удивляясь, как сурово и жестко это прозвучало.

Внутри клокочет гнев.

– Погоди, принцесса… Остынь. Я все объясню.

– Что объяснишь? – срываюсь я, резко поворачиваясь к нему. – Разве можно объяснить это?

Внезапный шквал ветра бьет в окно – звук такой, будто в стекло швырнули гравий, – и мы оба вздрагиваем. Кажется, внешний мир по-настоящему пришел в ярость; небо превратилось в водоворот обезумевшего снега и черных туч.

– Да, я оступился, – упрямо говорит Джеймс, приближаясь ко мне. – Накосячил. Но можно ведь все обсудить.

– Обсудить? – Со слезами на глазах отбегаю подальше. – Да я видеть тебя сейчас не могу!

Он что-то с досадой бормочет, а я сдаюсь и начинаю рыдать, слезы катятся по щекам. Джеймс, не глядя, хватает первую попавшуюся одежду – вчерашнюю футболку, старое худи – и сует ноги в кроссовки. Берет телефон и решительно направляется к двери.

– Пойду выпью пива, – говорит он, распахнув дверь. – Но когда ты успокоишься, мы все исправим, поняла? – Запускает пятерню в свои взъерошенные волосы. – Это еще не конец.

Джеймс уходит, дверь за ним закрывается мягко, будто вздыхает. Я вдруг чувствую слабость в коленях и тошноту. Плюхаюсь на кровать, сминая простыни.

Это еще не конец?

Рыдания сотрясают меня изнутри, и я, прикрыв рот, смотрю сквозь оконное стекло прямо в сердце яростной бури.

Если этот беспутный, лживый авантюрист и есть настоящий Джеймс, то наш брак был обречен с самого начала.

Флетчер

В зале мертвая тишина. Такая, которую буквально слышишь.

Мы стоим между двумя высокими белыми постаментами и смотрим на черные керамические вазы странной формы. Они чем-то похожи на животных, сделанных клоуном из шарика, – каждая представляет собой какие-то скрученные трубки и пузыри. Повернувшись к ближайшей вазе, я всматриваюсь в ее складки и выпуклости. Это подлинные скульптуры Биллингем из ее знаменитой серии «Выпотроши меня». Престижные работы, они стоят много тысяч долларов – ценное приобретение для крошечной частной галереи, затерянной в глуши финской тундры.

Рассматривая вазу, замечаю на ее глянцевой поверхности отражение Инки, возникшей рядом. Ее черты искажены выпуклыми изгибами, лоб гротескно раздут.

Кто же она, дочь Хенрика Хайлендера? Какую роль во всем этом играет?

Когда я застал их там, наверху, она сидела, держа пальцы на клавиатуре. Полагаю, консьерж обязан следить за работой всей гостиницы, но то, что было на экранах, не имеет к этому отношения. Все, что я видел в этой потайной комнате, не предназначалось для моих глаз. Я в этом совершенно уверен.

– Биллингем просто нет равных, – замечает Инка, обходя вокруг постамента. – Как думаете? Ее работы завораживают.

– Д-да… да, – неискренне соглашаюсь я; в горле пересохло, и голос мой звучит искусственно.

Я никак не успокоюсь после того, как меня поймали на шпионаже. Да и тот факт, что я оказался в этом зале один на один с Инкой, как-то не добавляет спокойствия. Она не может не понимать, что я их подозреваю. Наверняка она привела меня сюда, чтобы отвлечь, сбить со следа.

– У моего отца хорошее чутье на шедевры, – продолжает она, не спеша переходя к ближайшей стене, увешанной рамами всех размеров.

Говорит она с какой-то странной механической интонацией, и мне уже не в первый раз кажется, что она читает заученный текст.

– Он сумел объединить знаменитостей – таких, как Биллингем, – с малоизвестными и даже совсем неизвестными авторами, не снизив при этом качества коллекции. У нас есть работы, которые не увидишь в популярных галереях.

Инка проходит мимо маленькой черно-белой фотографии, висящей отдельно от картин. В этом снимке есть что-то знакомое. Подойдя ближе, понимаю, что на нем запечатлена молодая, элегантно одетая пара, на фоне городских крыш. Меня пробирает нервная дрожь.

Это фото моих родителей. Сделали его на крыше здания, где располагалась контора отца, в конце девяностых, во время корпоратива. Совет директоров тогда только что завершил сделку, которой суждено было упрочить отцовское благосостояние, поэтому он стоит, обнимая маму, попыхивает толстой кубинской сигарой и кажется просто невероятно высоким – выше небоскребов вдали. Я не видел эту фотографию много лет. Она висела у отца в кабинете, над камином.

Должно быть, это копия. Не могли же они украсть оригинал. А если все же украли, то как и зачем? Для чего так стараться? Чтобы просто меня растревожить? Стараюсь дышать ровнее и не подавать вида, что взволнован. Исподтишка бросаю взгляд на Инку. С правильного ракурса она очень похожа на отца: та же форма подбородка, линия плеч. Что там говорил Хенрик о семье?

«Наши семьи – то, откуда мы происходим, из чего мы сделаны и чем станем. Они отражают нашу суть. Семья – это зеркало нашей души».

– С вами все хорошо, мистер Рен?

Голос Инки возвращает меня к реальности, и я обнаруживаю, что все еще стою перед фотографией моих родителей, а сердце бьется так сильно, что в ушах шумит кровь. В нашем старом доме в Бель-Эйр за последние двадцать лет я был всего однажды – в день похорон отца. В тот самый день, когда нашел на чердаке в пыльной коробке коричневый конверт.

Я никогда не интересовался ими по-настоящему, вот в чем беда. Это нас в итоге и разделило.

– Вы что-то притихли. – Инка глядит на меня с любопытством, улыбаясь уголками губ. – Все хорошо?

Смотрю ей в глаза, пытаясь понять, знает она о том, что здесь фото моих родителей, или нет? А может, она его и повесила? Трудно сказать наверняка, но кое в чем