Мутные воды - Дженнифер Мурхэд

Он бросает на меня взгляд, в котором явственно читается, что он не хочет поднимать эту тему. И я не виню его. Но какая-то часть моего «я», вечно ищущая ответы, похоже, не желает затыкаться, и следующая фраза слетает у меня с языка прежде, чем я успеваю остановиться:

– Ты не хочешь об этом поговорить?

– Просто такое бывает между братьями. – Трэвис берет еще один ломоть пиццы и откусывает от него. – На самом деле сейчас Дойл, похоже, взялся за голову. Он в кои-то веки устроился на работу – это ли не чудо? Строит оборудование для игровых площадок. Простое и постоянное занятие, именно то, что ему нужно, раз уж ему приходится содержать Эдди и нашу мать.

При мысли о том, что Дойл строит оборудование для детских игр, у меня во рту возникает отвратительный привкус.

– Что ж, это хорошо.

– А Эдди… – продолжает Трэвис. – У него тоже все в меру хорошо, я полагаю. Кто может сказать точно?

«Я могу», – думаю я.

– И давно Эдди не общается словами?

Трэвис качает головой.

– На самом деле еще с детства. В последнее время это состояние усугубилось и он стал делать куколок. – Он отпивает глоток вина. – Я действительно не хочу говорить об этом.

– Понимаю. – Я меняю позу, чтобы смотреть прямо на него, и отваживаюсь копнуть немного глубже. – А твоя мать? Как она? – Я просто не могу остановиться.

У Трэвиса подергивается бровь, но в остальном его лицо неподвижно.

– Так же.

– Что значит «так же»?

– Господи, Уилла, ты что, на работе?

Я мотаю головой и со слабым смешком отвечаю:

– Извини. Издержки профессии.

– Понимаешь, у нее, конечно, проблемы. Ей, возможно, и понадобилась бы помощь – твоя или твоих коллег. Но я на самом деле не хочу в это ввязываться. У меня сейчас и так забот полон рот.

– Конечно. – Я откашливаюсь. – Извини.

Чтобы избежать молчания, я хватаюсь за тему, о которой сейчас судачит весь город.

– Я слышала, что нашли третью бочку.

Трэвис кивает.

– Мы уже идентифицировали труп. – Он откидывается на спинку дивана. – Ее звали Тери как-ее-там. Мать двоих детей. В последний раз ее видели живой на джазовом фестивале в две тысячи шестом году.

– Не девчонка-наркоманка, сбежавшая из дома, – констатирую я.

– Нет. Хорошо, что у нее были часы с гравировкой. Ребята из полиции штата сказали, что получить пригодный образец ДНК было бы трудно. Бочка сильно проржавела. Много дыр. Достаточно больших, чтобы водяная живность свободно заплывала внутрь и выплывала.

– Трэвис!

Он смотрит на меня без малейшего смущения.

– Извини. Издержки моей профессии. – Он откусывает еще один кусок пиццы. Я кладу свой ломтик на стол.

– Как ты думаешь, будут еще находки?

Он кивает, не прекращая жевать.

– Скорее всего, да. Теперь уже нет смысла прятаться от истины. Три бочки. Три женщины. Это явно маньяк. – Он вытирает рот салфеткой. – Хотя разброс по времени большой. После того как мы нашли вторую бочку, криминальная лаборатория вынуждена была поднять результаты старого ДНК-теста из первой, найденной в две тысячи втором году. У той женщины была любящая дочь. Она еще тогда оставила образец ДНК, который сейчас пригодился нам для сравнения. С ума сойти.

– Значит, та женщина тоже не была беглянкой из дома?

Он качает головой.

– Она пропала, выйдя из казино. Такое впечатление, что никакой схемы в действиях маньяка нет. Одна пожилая игроманка, одна наркоманка, сбежавшая из дома, одна мать двоих детей. Никакого смысла.

– Даже если схема и есть, смысла все равно нет. – Внутри у меня всё сжимается при мысли о том, что у этих женщин были родные, которые любили их, которые тревожились за них все эти годы. При мысли о том, что таких жертв – и их родных – может быть больше.

Трэвис внимательно смотрит на меня, подняв брови.

– Что такое? – спрашиваю я.

– Рэймонд Сен-Клер сказал, что узнал тебя возле байу.

Что еще сказал Рэймонд? Мне почему-то не хочется, чтобы Трэвис узнал, что я была на штрафстоянке и что-то высматривала. Это ощущается как предательство – как будто я что-то скрываю. Впрочем, так и есть.

– Помнишь его? – спрашивает Трэвис. – Он шлялся с теми подонками, которые когда-то ошивались возле «Dairy King».

– Я помню Рэймонда. – Я качаю головой. – Значит, все юные правонарушители в этих местах подались в полицию?

– Ну да. Больше особо выбирать не из чего. – Он широко ухмыляется. – Либо ты отправляешься в тюрьму, либо отправляешь туда других.

– Значит, вы с Рэймондом поддерживаете порядок в городе?

Трэвис закатывает глаза.

– Строго говоря, Рэймонд приписан к шерифскому офису. Коричневая форма. Но да, так и есть.

– Что тогда вышло у вас с Рэймондом? Такое впечатление, будто что-то было. Помимо тех идиотов, с которыми он якшался.

– Это старая история.

– Расскажи.

– Это ничего не значит, Уилла.

Тон у Трэвиса небрежный, но глаза смотрят серьезно. И этот взгляд говорит мне, что, если я буду настаивать, Трэвис уйдет. А я не готова к тому, чтобы он уходил.

«Ты перегибаешь палку, – говорю я себе. – Остановись. И не пей больше».

Трэвис нарушает напряженное молчание:

– Я знаю кое-что, о чем мы можем поговорить.

– О чем?

– А, неважно. Наверное, мне не следовало упоминать об этом.

Я хлопаю его по руке.

– Не смей так делать! Скажи мне.

– Возможно, у нас есть кое-кто на примете.

– Кое-кто на примете?

– Подозреваемый, – поясняет он.

– Что?! – Вино сделало меня слишком резкой. Я снова приказываю себе сбавить тон. Трэвис кивает.

– По крайней мере, человек, представляющий интерес для следствия.

– И кто это?

– Ты узнаешь довольно скоро. – Он отставляет свой стакан. – И еще скорее, если та моднявая репортерша заинтересуется. Честное слово, у этой дамочки есть какой-то источник в правоохранительных органах. Она получает информацию даже раньше шефа.

– Дай угадаю – Рита Мид.

Трэвис криво усмехается.

– В точку.

Я подаюсь вперед, выпитое вино подогревает мое любопытство.

– Кто этот подозреваемый?

– Прекрати. – Он наставляет на меня палец, пытаясь делать серьезный вид, однако улыбается. – Я не могу распространяться об этом.

– А кому я расскажу об этом? И, кроме того, если Рита это знает, то вскоре узнает и весь мир.

– Значит, ты увидишь это в вечерних новостях. – Он поднимает свой стакан. Я смотрю на него.

– Мне казалось, ты предпочитаешь пиво, а не вино.

– Сегодня я предпочитаю что угодно.

Снова наступает молчание. Потом он перехватывает мой взгляд.

– Когда-то нам было весело вместе, верно?

Я провожу пальцем по своим губам.

– Да, было.

Что, черт побери, со мной не так? «Не говори таким воркующим, игривым голосом. Не возвращайся в прошлое».