И прольется кровь - Ю Несбе

Он тяжело вздохнул и покрутил в руках чашку.

Я ждал, пока не понял, что он ждет ободрения.

– И что случилось?

– Ну, этого никто не знает, кроме них двоих. Но, ясное дело, все было немного странно. Ей восемнадцать лет, она никогда не смотрела в его сторону, ему двадцать четыре, он в ярости, потому что считает, что она должна целовать камни, по которым он ходит, ведь он как-никак наследник двух лодок. Дома у Элиассенов – пьяная драка, а в доме лестадианцев – собрание. Лея возвращается домой одна. Это случилось полярной ночью, поэтому никто ничего не видел, но кое-кто утверждает, что слышал голоса Леи и Хуго, после чего раздался крик и все стихло. Во всяком случае, месяц спустя разряженный Хуго стоит у алтаря и смотрит на Якоба Сару, который с ледяным взглядом ведет свою дочь по проходу в церкви. У нее слезы стоят в глазах, а на скуле и шее – синяки. И скажу так: не в последний раз люди видели у нее синяки.

Маттис осушил свою чашку и поднялся.

– Но что могу знать я, простодушный саам? Возможно, они были счастливы и до свадьбы, и после. Кто-то ведь становится счастливым, сейчас люди без конца женятся. И поэтому мне надо собираться домой, я должен через три дня поставить спиртное на свадьбу в Косунде. Ты придешь?

– Я? Боюсь, меня не приглашали.

– Не надо никаких приглашений, здесь всем рады. Ты раньше бывал на саамских свадьбах?

Я покачал головой.

– Тогда ты должен прийти. Праздник дня на три минимум. Хорошая еда, соблазнительные женщины и спиртное Маттиса.

– Спасибо, но у меня здесь есть кое-какие дела.

– Здесь? – Он рассмеялся и надел шапку. – Ты придешь, Ульф. Три дня в тундре – это более одиноко, чем ты можешь себе представить. Здешняя тишина действует на людей, особенно на тех, кто прожил несколько лет в Осло.

Мне пришло в голову, что он знает, о чем говорит. Вот только я никак не мог вспомнить, чтобы рассказывал ему, откуда я прибыл.

Когда мы вышли на улицу, олень стоял всего в десяти метрах от хижины. Он поднял голову и посмотрел на меня. Потом он словно почуял, насколько я близко, отступил на пару шагов назад, развернулся и потрусил прочь.

– Ты разве не говорил, что здесь все олени домашние? – спросил я.

– Ни один олень не бывает полностью домашним, – ответил Маттис. – Но и у этого есть хозяин. Отметки на ушах расскажут, кто его украл.

– А что за щелчки слышатся, когда он бежит?

– Это сухожилие в колене. Хороший сигнал о приближении мужа, да? – Он громко рассмеялся.

Должен признать: мысль о том, что олень работает сторожевым псом, меня посещала.

– Увидимся на свадьбе, Ульф. Бракосочетание в десять, и я лично тебе гарантирую, что оно будет красивым.

– Спасибо, но я так не думаю.

– Будет, будет. Пока, хорошего дня и всего наилучшего. А если соберешься в дорогу, то счастливого пути.

Он сплюнул. Плевок был таким сильным, что пригнул вереск. Ковыляя по направлению к деревне, Маттис продолжал смеяться.

– А если ты заболеешь, – прокричал он через плечо, – то скорейшего тебе выздоровления.

Тик-так, тик-так.

Я смотрел на горизонт. Чаще всего в направлении Косунда. Но можно предположить, что они пойдут длинным обходным путем через лес и нападут сзади.

Я наливал себе по чуть-чуть и тем не менее опорожнил первую бутылку в течение первых суток. Я сумел дотерпеть до середины вторых суток, прежде чем открыть вторую.

Глаза чесались все сильнее. Когда я в конце концов лег в койку и закрыл глаза, то сказал себе, что услышу скрип коленок оленя, если кто-нибудь приблизится.

Вместо этого я услышал церковные колокола.

Сначала я не понял, что это такое. Ветер принес звук – тоненькое послезвучие. Но потом, когда мягкий бриз некоторое время стабильно дул от деревни в сторону хижины, я услышал его ясно и четко. Колокольный звон. Я посмотрел на часы. Одиннадцать. Это что, воскресенье? Я решил, что так оно и есть и что с этого момента я стану следить за буднями. Потому что они придут в будний день. В рабочий день.

Иногда я засыпал. Этого было не избежать. Так же происходит, когда человек находится в одиночестве в лодке в открытом море: он засыпает и должен надеяться, что лодка его ни с чем не столкнется и не опрокинется. Может, именно поэтому мне снилось, что я сижу и гребу в лодке, полной рыбы. Рыбы, которая должна спасти Анну. Я должен спешить, но ветер дует с суши, и я гребу и гребу, работаю веслами, пока с ладоней не сходит кожа, а руки из-за крови не становятся такими скользкими, что я не могу удержать весла, и тогда я срываю с себя рубашку и обвязываю рукояти весел тряпками. Я борюсь с ветром и волнами, но к суше не приближаюсь. И какая же тогда польза от того, что лодка моя до краев наполнена жирной вкусной рыбой?

Третья ночь. Я проснулся в мыслях о том, приснился мне или нет вой, который я слышал этой ночью. На сей раз вой раздавался ближе к хижине. Собака или кто там еще. Я вышел на улицу пописать и посмотрел на волочащееся над опушкой леса солнце. Сегодня под кронами деревьев прошла бóльшая часть солнечного блина, чем вчера.

Я выпил и поспал еще пару часов.

Проснувшись, я сварил кофе, сделал бутерброд и уселся на улице. Не знаю, в чем было дело, в мази или спирте у меня в крови, но комарам я, похоже, надоел. Я попробовал приманить оленя корочкой хлеба. Я разглядывал его в бинокль. Он поднял голову и посмотрел на меня – наверное, чуял мой запах так же хорошо, как я его видел. Я помахал рукой. Он помахал ушами, но в остальном выражение его морды не изменилось. Как и пейзаж. Челюсти его ходили вверх-вниз, как бетономешалка. Жвачное животное. Как и Маттис.

Намазав прицел влажным пеплом, я стал осматривать горизонт в бинокль. Затем посмотрел на часы. Возможно, они ждут наступления темного времени, чтобы подобраться ко мне незамеченными. Мне надо поспать. Мне надо раздобыть валиум.

Он оказался у моего порога в полседьмого утра.

Я только-только проснулся, как в дверь позвонили. Валиум и беруши. И пижама. Круглый год. Ветхие, старые рамы с одним стеклом в моей квартире пропускали внутрь все: осенние ветра, зимние холода, птичий щебет и грохот чертовой мусорной машины, три раза в неделю задним ходом подававшейся к въезду во двор, который, разумеется, располагался прямо под окном моей спальни на втором этаже.

Боги знают, что в моем долбаном поясе было достаточно денег, чтобы установить толстые двойные рамы или переехать на третий этаж. У меня были деньги на все, что мне было не нужно, но даже все деньги мира не могли вернуть мне то, что я потерял. И после похорон я не мог ничего. Только приобрел замок. Установил чудовищного немецкого замкового монстра. Сюда никогда не вламывались, так что лишь богам известно, зачем я это сделал.