И прольется кровь - Ю Несбе

– У меня нет машины.

– Значит, ты взял мою машину. Мы бросим ее у Бюнне-фьорда. У тебя права есть?

Я кивнул, а потом сообразил, что он не может этого увидеть. Сообразил, что это очень плохая идея, и снова поднял пистолет. Но было уже поздно: он стянул шапку и широко улыбнулся. Живые глаза. Отблеск золотого зуба.

Спустя время, конечно, можно спросить, почему я не застрелил Густаво в подвале после того, как он отдал мне деньги и наркотики, закопанные под кучей угля. Я мог просто погасить свет и выстрелить ему в затылок. Тогда Рыбак получил бы свой труп, я получил бы не половину, а все деньги, и мне не пришлось бы ходить и ждать, когда Густаво появится вновь. Для необыкновенного мозга эта задачка должна была оказаться совсем несложной. Она и была такой. Только вот ответ заключался в том, что мне хотелось избежать выстрела ему в голову. И я знал, что половина денег была ему нужна для того, чтобы уехать и скрываться. Ответ в том, что я сострадательный, малодушный размазня, заслуживающий всего того дерьма, что приготовила для него судьба.

Но Анна этого не заслужила.

Анна заслуживала лучшего.

Она заслуживала жизни.

Щелчки.

Я открыл глаза. Олень убегал.

Кто-то шел сюда.

Я рассматривал его в бинокль.

Он шел вперевалку, ноги у него были настолько короткими и кривыми, что вереск задевал ширинку.

Я опустил винтовку.

Дойдя до хижины, он снял клоунский колпак, вытер пот и улыбнулся:

– Сейчас неплохо бы выпить холодненькой виидны.

– Боюсь, у меня нет…

– Саамская самогонка от лучшего самогонщика. У тебя есть две бутылки.

Я пожал плечами, и мы зашли в дом. Я открыл бутылку и разлил прозрачное, комнатной температуры спиртное по двум чашкам.

– Твое здоровье, – сказал Маттис и осушил одну из чашек.

Я ничего не сказал, просто залил в себя этот яд.

Маттис внимательно следил за мной, утирая рот.

– Эх, хороша. – Он протянул мне чашку.

Я налил.

– Ты следил за Кнутом?

– Я знал, что эта виидна предназначена не его отцу, поэтому должен был удостовериться, что мальчишка не собирается выпить ее сам. Человек должен брать на себя хоть немного ответственности. – Он ухмыльнулся, и из-под его верхней губы через желтые передние зубы просочился коричневый соус. – Значит, вот где ты обитаешь.

Я кивнул.

– Как идет охота?

Я пожал плечами:

– С куропатками плохо, ведь в этом году мало мышей и леммингов.

– У тебя винтовка. А в Финнмарке не так много диких оленей.

Я сделал глоток из кружки. На вкус жидкость была действительно ужасной, даже несмотря на то, что после первого глотка у меня частично атрофировались вкусовые рецепторы.

– Я тут думал, Ульф, о том, что делает такой человек, как ты, в маленькой хижине в Косунде. Ты не охотишься. Ты приехал не для того, чтобы найти покой и умиротворение, – тогда ты бы так и сказал. В чем же дело?

– Как думаешь, что будет с погодой? – Я наполнил его чашку. – Ветрено? Не очень солнечно?

– Прости, что спрашиваю, но ты от чего-то бежишь. От полиции? Ты должен деньги?

Я зевнул и спросил:

– Откуда ты узнал, что самогон предназначен не для отца Кнута?

Он наморщил низкий широкий лоб:

– Ты о Хуго?

– Я унюхал запах сивухи в его мастерской. Он не трезвенник.

– Ты был в его комнате? Лея впустила тебя в дом?

Лея. Ее звали Лея.

– Тебя, поверить не могу! Сейчас, когда… – Он внезапно замолчал, просиял, склонился вперед и со смехом ударил меня по больному плечу. – Вот в чем дело! Женщина! Ты – любитель чужих жен. За тобой гонится муж, так ведь?

Я потер плечо:

– Как ты догадался?

Маттис указал на свои узкие раскосые глаза:

– Мы, саамы, дети земли, знаешь ли. Вы, норвежцы, следуете голосу разума, а мы – простые шаманы, которые не разумеют, а чувствуют, видят.

– Лея всего лишь одолжила мне эту винтовку, – сказал я. – До тех пор, пока ее муж не вернется с ловли сайды.

Маттис посмотрел на меня. Его челюсти ходили вверх-вниз, как мельничное колесо. Он сделал малюсенький глоток из чашки:

– Тогда можешь долго ею пользоваться.

– Вот как?

– Ты спросил, как я догадался, что спиртное предназначено не для Хуго. Потому что он не вернется домой с ловли сайды.

Еще один крошечный глоток.

– Сегодня утром пришло сообщение, что нашли его зюйдвестку. – Он поднял на меня глаза. – Лея ничего об этом не говорила? Нет, видимо, не говорила. Паства молится за Хуго уже четырнадцать дней. И они, лестадианцы, думают, что он спасется, какая бы погода ни была на море. Все остальное было бы богохульством.

Я кивнул. Вот, значит, что имел в виду Кнут, когда сказал, что мама врет, говоря, что ему не надо беспокоиться за папу.

– Но теперь они перестали, – сказал Маттис. – Теперь они могут сказать, что Бог подал им знак.

– Значит, спасатели сегодня утром нашли его зюйдвестку?

– Спасатели? – Маттис рассмеялся. – Нет, они прекратили поиски неделю назад. Один из рыбаков нашел зюйдвестку в воде к западу от острова Вассэйя. – Он посмотрел на мое удивленное лицо. – Рыбаки пишут свое имя на внутренней стороне шляпы. Шляпы плавают лучше рыбаков и избавляют родных от неведения.

– Какая трагедия, – сказал я.

Маттис словно бы рассеянно посмотрел вдаль:

– О, бывают и бóльшие трагедии, чем остаться вдовой Хуго Элиассена.

– Ты о чем?

– А бог его знает.

Он выразительно посмотрел на свою пустую чашку. Не знаю, почему он был таким жадным до спиртного, его дом должен быть завален этим добром. Может быть, сырье дорогое. Я налил ему. Он смочил губы содержимым чашки.

– Прошу прощения, – сказал он и пернул. – Да, братья Элиассен с детства были задирами. Они рано научились драться. И рано научились пить. И рано научились получать все, что хотят. Всему этому они, конечно, научились от отца, у него-то было две лодки, на него работало восемь человек. А Лея со своими длинными черными волосами и этими глазами в то время была самой красивой девушкой Косунда. Да, несмотря на шрам от заячьей губы. Ее папаша, Якоб-проповедник, смотрел за ней, как кузнец. Ты знаешь, если лестадианец трахнется до свадьбы, то дорога в ад уготована всем: парню, девушке и потомству. Нельзя сказать, что Лея не блюла себя. Она сильная и знает, чего хочет. Но, ясное дело, против Хуго Элиассена…