Голубь Святой Софии - Виктор Григорьевич Смирнов

бы! Основатель новой исторической школы, совершивший переворот в советской науке, автор пятитомной истории России, заместитель наркома просвещения, придумавший рабфаки, отменивший дипломы и ученые степени как буржуазный пережиток, яростный полемист, громивший Троцкого, разоблачитель контрреволюционного «заговора академиков».

Вместо грозного трибуна с львиной гривой волос, каким Щербаков представлял академика, на сцене появился маленький человечек в круглых очочках, похожий на тихонького и смирненького счетовода. Мелко семеня короткими ножками, он поднялся на трибуну и заговорил тонким писклявым голоском.

Но, о чудо, прошло только пять минут, и зал уже с напряженным вниманием ловил каждое слово лектора. А тот разил своих оппонентов устрашающей эрудицией и едким остроумием, недаром Бухарин прозвал его «большевиком с пикой»!

– Русская история есть контрреволюционный термин, – вдохновенно вещал Покровский. – Русские цари, полководцы, монахи – это сборище жестоких, ограниченных и невежественных эгоистов. Субъективный фактор – буржуазный миф. Все определяется законами классовой борьбы и логикой развития общественно-экономических фармаций!

Досталось от лектора и русскому народу: Великороссия построена на костях инородцев, утверждал он. Россия веками угнетала национальные окраины, проводя колониальную политику в ее худшем варианте.

Чем дальше длилась та знаменитая лекция, тем больше вопросов роилось в голове Щербакова. Что же получается? Ничего хорошего в нашей тысячелетней истории не было, и русским людям вообще нечем гордиться? А как же Невский, Донской, Минин, Пожарский, Петр Первый, Суворов, Кутузов, Ломоносов? А как же Пушкин, Лермонтов, Толстой? Было заметно, что такие вопросы возникали не только у Щербакова. Но кто бы посмел возразить всесильному академику?

В стране тогда развернулась мощная кампания по пересмотру дореволюционного прошлого. Катился шквал переименований городов, сел, улиц, заводов и пароходов, порой уж вовсе абсурдных. Перекраивались школьные программы, из библиотек изымались книги великих русских историков.

На субботниках сбрасывали с постаментов статуи царей и императоров, а заодно с ними памятники Минину и Пожарскому, Скобелеву, Ивану Сусанину, Суворову, Багратиону, Платову, Лазареву. В Новгороде отправили на переплавку памятник ополченцам 1812 года и уже подбирались к памятнику «Тысячелетие России». Уцелел он тогда просто чудом.

Много шума тогда наделало знаменитое «дело академиков», к которому тоже приложил руку Покровский. Были арестованы Тарле, Платонов, Готье, Бахрушин, Лихачев и другие видные ученые. Следом за ним прокатилась волна арестов краеведов, музейных работников. Всего этого было довольно, чтобы при одном упоминании имени Покровского у историков пропадала охота спорить с ним.

Пролетели годы. Рак горла давно свел в могилу яростного «большевика с пикой», прах его упокоился в кремлевской стене, а имя было присвоено Московскому университету. Казалось, что наследию Покровского ничто не угрожает, как вдруг, словно по чьей-то команде, в стране началась кампания по развенчанию «красного академика».

Сначала в «Правде» появилась разгромная статья, в которой покойного обвинили в очернительстве российской истории и антипатриотизме, а «школа Покровского» была объявлена «базой вредителей, шпионов и террористов». Испуганные ученики тотчас отреклись от учителя и принялись клеймить и опровергать своего вчерашнего кумира. Завершающим ударом стала рецензия на школьный учебник истории, написанный в традициях «школы Покровского» за подписью Сталина, Жданова и Кирова. Могущественные рецензенты констатировали «глубокое отставание исторического фронта»: «Преподавание конкретной истории выхолащивалось, подменялось голым схематизированием и абстрактным изучением общественно-экономических формаций. Вместо преподавания истории в живой, занимательной форме, с изложением важнейших событий и фактов в их исторической последовательности с характеристикой исторических деятелей учащимся преподносятся абстрактные определения, подменяя связное изложение гражданской истории отвлеченными социологическими схемами».

И тотчас прекратились преследования историков и краеведов, перестали сносить «старорежимные» памятники. В вузы вернулись привычные дипломы и ученые степени. Школьные уроки истории снова стали увлекательными, расцветившись яркими событиями и действующими лицами. Увеличилось финансирование гуманитарных вузов, музеев, научных учреждений, истомившиеся в простое археологи смогли возобновить раскопки.

Это был настоящий переворот в общественном сознании! Щербаков тогда долго размышлял над тем, что же заставило Сталина фактически вернуть стране ее тысячелетнюю историю? Он догадывался, что у вождя были субъективные причины на столь радикальные меры, ведь Покровский в пылу полемики фактически отрицал роль личности в истории, в то время как роль личности самого Сталина к этому времени неизмеримо возросла. Любая газетная передовица, любая научная статья начиналась с цитаты вождя, его портреты украшали школы и кабинеты, а его имя носили города, улицы, колхозы, заводы и шахты.

Но дело тут было не только в личном тщеславии. Надвигалась война, и вождь понимал, что в этой войне люди будут сражаться и умирать не за абстрактные идеи, а за родную страну. Теперь война идет к концу, но впереди новые испытания. Надо добивать фашизм, надо восстанавливать лежащие в руинах города и села. Чтобы возродить изувеченную, пережившую горечь чудовищных потерь и страданий страну, снова потребуется небывалый патриотический подъем. К тому же еще неизвестно, как поведут себя нынешние союзники, и не придется ли воевать теперь уже с ними?

Поэтому, безусловно, права та девчонка в розовом берете, похоже, ставшая зрелой, умной женщиной. Нельзя отрекаться от великого прошлого великой страны, нельзя сбрасывать с постамента истории ее героев, вдохновляющих потомков на новые подвиги!

Нажав кнопку пульта внутренней связи, Щербаков приказал помощнику:

– Срочно соедини меня с секретарем Новгородского горкома.

– Так рано же еще, Александр Сергеевич! – удивился помощник.

– А вот заодно и посмотрим, когда у него рабочий день начинается, – буркнул Щербаков.

3.

…Телефон звонил резко и требовательно. Москва, понял Павлов. Сон как рукой сняло.

– Михаил Ефимович? Приемная секретаря ЦК. Сейчас с вами будет говорить Александр Сергеевич Щербаков. Ждите! – произнес строгий голос.

Потянулось тревожное ожидание, чем-то напомнившее Павлову те минуты, когда они вместе с Юдиным таились у железнодорожной насыпи в ожидании вражеского эшелона, который предстояло пустить под откос.

За Щербаковым утвердилась репутация жесткого руководителя. Все помнили, как страшной осенью сорок первого года он железной рукой наводил порядок в охваченной паникой Москве, когда мародеров и распространителей вражеских слухов ставили к стенке без суда и следствия, а драпающих из города руководителей с позором лишали должностей и партбилетов.

– Здравствуй, Павлов! – раздался в трубке хрипловатый голос секретаря ЦК. – Как дела?

– Нормально, товарищ Щербаков! Работаем!

– Ко мне обратилась с письмом директор вашего музея Константинова. Просит помощи в восстановлении Новгорода и его памятников. Что она за человек? Твое мнение?

– Мнение неоднозначное, товарищ секретарь Центрального Комитета, – осторожно ответил Павлов. – А что? Нужно искать замену?

– Ты погоди с заменой. У меня сложилось впечатление, что эта твоя Константинова болеет душой за нашу славную историю. Ты помогай ей, а я буду помогать вам отсюда. Кстати, у меня для тебя хорошая новость. Иосиф Виссарионович поручил нам подготовить список городов, подлежащих первоочередному восстановлению. Мы решили