Зверь - Александр Науменко

в угол. Череп Войцеха лопнул, как гнилой орех. Кровь брызнула на стену, на пол, на тлеющие угли.

Зверь вздохнул, как бы с наслаждением. Потом двинулся вверх по лестнице.

По пути он встретил верную служанку Агнешки, Малгожату, молодую девушку из деревни, что приносила вино и сухие полотенца. Она стояла с кувшином в руках, и когда увидела чудовище, упала на колени.

— Пани… — только и прошептала она.

Зверь не стал мучить. Он схватил её за горло и разорвал, как тряпку. Кувшин разбился. Вино смешалось с кровью.

А наверху, в купели, по-прежнему велись разговоры. Точнее, говорила девица, а рыцарь в основном коротко хмыкал, погруженный в собственные мысли.

Агнешка лениво провела рукой по воде, зачерпнула пригоршню и брызнула любовнику в грудь.

— Скажи честно, Мешко, — протянула она с лукавой улыбкой, — у тебя бывало такое, что женщина тебе смеётся прямо в лицо?

— Хм. — Не припомню.

— Ну вот. А я смеюсь. И знаешь почему?

Она повернулась к нему боком, положив локоть на край купели.

— Потому что я вспоминаю, как мой благоверный, да чтоб его черти за ногу тянули, пытался в брачную ночь «доказать», что он мужчина. Ах, Господи!

Она прыснула смехом, задорно, как девчонка.

— Ты бы видел это зрелище.

— Угу. —

— Сначала час ходил кругами, молился, крестился, словно я не жена ему, а гроб с покойником. Потом разделся, и, Мешко, клянусь, я едва не рассмеялась вслух. На него глянешь, вроде мужик. Пузо как кадушка, щеки красные… А внизу, тишина. Поле необжитое.

Девушка захихикала.

— Я думала, может, стыдно ему? Но нет. Просто ни богу свечка, ни чёрту кочерга.

Баронесса наклонилась ближе, зашептала в ухо:

— Лёг он на меня, потужился, повздыхал… А потом слез, как медведь с дерева. И всё. Конец.

Мешко только тяжело выдохнул.

— Думаешь, он отчаивался? Ничего подобного! На следующий день снова полез, как кобель на суку. Думал: «Ну, может, сегодня судьба улыбнётся». Ага, щас! Полез, сопит, пыхтит, как кузнечный мех, щеки полыхают, а глаза стеклянные. Я уже лежу, гляжу в потолок, считаю трещины в балках. И опять, слез. Ноль!

Она хлопнула ладонью по воде так, что брызги разлетелись.

— Хм. —

— С тех пор, как на меня этот боров взбирается, я уже заранее знаю, всё равно слезет. Бестолковый, жирный и бессильный. Я жду-жду, а в голове только одно: «Когда же он, чёрт побери, наконец перестанет ёрзать, вдавливать меня в перину?»

Агнешка де Лисовна рассмеялась снова, и смех её был сладок, как вино. Но слова жалили.

— В конце концов, знаешь, что я сделала? Подсунула ему кувшин вина и сказала: «Пей, милый, может, хоть с хмельком тебе легче станет». Так он уснул прямо на мне, как мешок зерна. Храпел в ухо, а слюни текли на плечо. Вот и вся страсть!

Мешко нахмурился, но промолчал.

— А теперь глянь на нас.

Баронесса развернулась к нему, положив руки на его плечи, прижимаясь полной грудью.

— Вода горячая, свечи горят, я смеюсь, ты молчишь, но в груди у тебя буря. Я чувствую.

Она ткнула ему пальцем в сердце.

— Ты настоящий. А мой старый, пустая кадушка. Стучишь по ней, и только гул.

Она облизнула губы, прижалась ближе.

— Иногда думаю: зачем мне такая жизнь? Муж вроде жив, а как бы и нет. Я ведь женщина, я хочу жить, хочу чувствовать. Мне нужно, чтоб обнимали, чтоб душили страстью, чтоб сердце колотилось, как у воробья в руках. А не вот это…

Девушка передразнила глухим голосом:

— «Агнешка, помолись перед сном. Агнешка, не гляди на мужчин. Агнешка, не смей смехом громким бесов призывать».

Она фыркнула, хохотнула тихо, вкрадчиво.

— Боже, какой же он был смешной в ту ночь. Я клянусь, если бы кто-нибудь подсматривал, он бы со смеху подох. Мужик, герой, землевладелец, судиться ездит в Краков, а в постели… как мальчишка, у которого игрушка не работает.

— Угу. —

— А знаешь, Мешко, я не виновата, что смеюсь. Я бы и рада уважать его, но за что? За пузо? За храп? За то, что даже собака во дворе выносливее? Ха! Ты хоть представь: раз, два, и всё. А потом лежит, сопит, будто с поля камни таскал. Господи, у меня больше удовольствия от того, как девки на ярмарке яблоками торгуют.

Мешко тяжело вздохнул.

— Вот и подумай, — прищурилась она, улыбаясь, — разве можно такую жизнь терпеть? Я ж не икона, чтоб пылью покрываться на полке. Я женщина. У меня кровь течёт, как у всех. Я хочу любить, хочу смеяться, хочу, чтоб моё тело не лежало впустую, как чурбан. Ты понимаешь?

— Понимаю. —

— Вот и славно. — поцеловала она его в шею. — А теперь скажи честно, когда я так рассказываю, тебе смешно или жалко его?

— Ну…

— И то, и другое, да? — подытожила она сама, качнув головой. — А мне вот нисколько не жалко. Пусть спивается, пусть за своими бумагами гниёт. Мне плевать. Я здесь. С тобой. И это моя жизнь.

Она откинулась назад, на его грудь, и закрыла глаза, как будто сама себе вынесла приговор. Но Агнешка вдруг вздрогнула.

— Что это? — прошептала она.

— Это ветер.

Но он услышал. Шаги. Тяжёлые. Не человеческие. И вой, знакомый, как кошмар.

Он выскочил из воды, как ужаленный. Схватил меч, что всегда лежал рядом, даже в любви он не расставался с ним. Сталь блеснула в свете свечей.

Дверь взорвалась от удара. Зверь ворвался. Глаза жёлтые. Клыки в пене. Но Мешко узнал его. Это был Павел. Его оруженосец. Его грешник. Его тень.

— Нет… — прошептал он.

Агнешка закричала. Зверь бросился вперёд.

Мешко парировал, голый, мокрый, как новорождённый. Удар. Уклон. Рубящий удар по бедру. Зверь взвыл, но не отступил. Он был быстрее, чем тот в часовне. Злее.

Они сражались среди мебели, опрокидывая столы, роняя свечи. Одна упала на льняные шторы. Пламя вспыхнуло мгновенно.

Огонь побежал по стенам, по коврам.