Зверь - Александр Науменко

будто смех звериный по оврагам катился.

— Тени, смех… — буркнул Войцех, сжимая поводья. — Дурень ты, Павел. Селяне всегда сказки плетут. Им что ни мор, ни пожар, всё ведьма виновата.

— Ведьма, волколак, чёрт с рогами, какая, к чёрту, разница, — огрызнулся оруженосец. — Люди дохнут, сёла горят. Думаешь, крест в кармане спасёт? А я тебе скажу, крест у того же Якуба на шее был, да так в руку и вжался, когда он от страха крестился. След остался, будто каленым железом.

— Хватит, — бросил Мешко. — Пусть Дьявол правит в лесах, нам до Плоцка надобно добраться живыми.

— А вот я и думаю, — не унимался оруженосец, — может, и лучше бы нам через поле. Там хоть болото, хоть грязь, а тут… тут за каждым кустом глаза. Слышу я, пан, слышу, как шепчут. Не ветер это.

Войцех хмыкнул, но поёжился и осадил коня ближе к рыцарю.

— Не слушайте его, пан. Молод ещё, воображает.

— Молод не молод, — буркнул Павел, — а только слышал я и про рыцарей, что в этих краях сгинули. Не татары, не пруссы их брали, а вот та тварь. Тело находили без кожи, кишки намотаны на сучья. Вроде знак какой-то, или потеха. И кресты рядом валялись, окровавленные. Вот вам и сказки.

Гром саданул так, что кони шарахнулись, чуть не сбросив седоков. Оруженосец зло сплюнул в грязь.

— Слышите, пан? То не гром. То он, волколак, хохочет.

И тогда Войцех, перекрикивая бурю, рявкнул:

— Пан, нам надобно укрытие! Кони вот-вот падут!

Словно в ответ на его мольбу, очередной разряд молнии на мгновение выхватил из тьмы силуэт. Деревянный, приземистый, вросший в землю. Останки стен, щербатый оскал дверного проема и зияющая дыра там, где некогда был свод.

— Часовня, — прохрипел Мешко, пришпоривая коня. — Святой Губерт нас услышал.

То, что они нашли, было скорее могилой веры, чем домом Божьим. Старый Волчий Тракт, некогда оживленная артерия, зарос и одичал после набега литвинов лет двадцать тому назад. А часовня Святого Губерта, покровителя охотников, стала его надгробным камнем. Внутри царил мрак, пахло тленом, мышиным пометом и застарелой сыростью. Сквозь провалы в крыше лилась вода, превращая земляной пол в болото. Остатки фресок на стенах, святой Губерт, преклонивший колени перед оленем с крестом в рогах, были покрыты плесенью и копотью, словно лики святых страдали от какой-то небесной проказы. Разбитый алтарь походил на обглоданный скелет.

— Нечистое место, — прошептал Павел, осеняя себя крестным знамением. — Оскверненное.

И тут они их увидели.

В дальнем, самом сухом углу, едва тлели угли крошечного костерка. Рядом с ними, на обломке скамьи, сидела старуха. Сухая, сгорбленная, похожая на корень старого дерева, вывернутый из земли бурей. Закутана в темные, бесцветные лохмотья. Лицо её, в морщинах и трещинах. Но глаза… глаза горели из глубины этих морщин странным, лихорадочным светом. Не злобой. В них плескались отчаянная решимость и скорбь такая, что Мешко невольно положил руку на эфес меча.

А за ней, в тени, съежившись в комок, сидел юноша. Лет шестнадцати, не больше. Бледный до синевы, прозрачный, как лёд, он дрожал так, что казалось, вот-вот развалится в пыль. Губы шевелились без звука, ногти черные, кривые, словно когти ворона.

— In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti, — прогремел Мешко, и голос его под сводами прозвучал как колокол. — Кто вы такие и что творите в доме Божьем?

Старуха медленно поднялась, заслоняя собой дрожащего мальца. Голос её был хриплым, словно скрежет жернова, но твердым.

— Оставьте нас в покое, пан рыцарь. Он мой внук… болен он. Хворь лютая. Уйдите, не к добру ваш меч тут.

— Ведьма! — зашипел за спиной Павел, оруженосец. — Ведьма, а с ней покойник! Гляньте, пан, да он ж синий, як карась в кадке три дня солёной водой вымоченный! Из могилы его вытащила, зуб даю!

— Закрой хлебало, — бросил Мешко. — Чешешь, как баба у корыта.

— А я вам скажу, пан, — не унимался Павел, крестясь судорожно, — я таких знавал. У нас в деревне, помню, бабка Дуня тоже внучка своего под печкой прятала. Сначала, говорит, «хворь у него падучая», а потом глядь, дитя по ночам гусей давит, кровь пьёт! Клянусь святым Варфоломеем, собственными глазами видел, только батя ремнём меня отходил, чтоб не болтал. А гуси так и пропали!

— Молчи, дурень, — рыкнул Мешко, не сводя глаз со старухи.

Она усмехнулась, горько, беззубо.

— Падучая, говоришь? Ха. Кабы ж то… Эта хворь, пан, страшнее. Ему ж не врач надобен и не травы. Ему Господь надобен, да Господь отвернулся.

— Бог не отворачивается, — глухо сказал Мешко. — Это люди отворачиваются.

— Люди? — расхохоталась Старуха, кашлянула, сплюнула черным. — Люди костром да камнями встречают. Церковь? Церковь говорит, порождение дьявола. А он… он дитя! Молоком моим вскормленное, хлебом моим выкормленное!

— Да он же мертвяк, — опять пискнул Павел, но уже тише, словно опасаясь, что его сейчас ударят. — Пан, да гляньте вы, ногти когтями пошли, кожа как сырой тесто… А как завоет, так и святой Станислав в гробу перевернётся!

Старуха шагнула ближе, и в её глазах мелькнула злая, почти волчья искра.

— Лучше бы вам, пан рыцарь, меч в ножнах держать. Не всё, что синим кажется, мертвецом оборачивается. А коли мечом махнёте, кровь пойдёт. А коли кровь пойдёт, уже не остановите.

И в этот миг гроза стихла. Как обрезало. Шум ветра сменился звенящей тишиной, лишь капли с потолка падали в угли. Тучи разошлись, будто рукой раздвинули, и через дыру в крыше хлынул лунный свет. Холодный, мертвенный, яркий, как начищенное серебро. Луч упал прямо на съёжившуюся фигуру мальца.

И он застонал. Тихо, протяжно. Стон был не людской, а такой, что у Павла яйца сжались в кулак и по спине побежали мурашки.

— Матерь Божья, — прошептал оруженосец. — Святой Кузьма и Демьян, спасите…

— Молчи, — отрезал Мешко. — Слова твои дешевле куриного помёта.

А старуха, закрыла мальца собой и прошипела:

— Хотите звать Христа? Зовите. Хотите дьявола? Зовите. Всё одно. Он не услышит.