Безымянный: 2 сезон - Дин Кунц

— Это сверхдлинный лимузин. Ты поедешь отдельно, на расстоянии. А я отвлеку её на себя — буду с ней говорить.

Безымянный наклоняется к открытой двери, обращаясь к кому-то на пассажирском сиденье. На лице — нетерпение. Он говорит:

— Доедем за час, Реджина, а у меня ещё два часа срочных телефонных звонков. Я не могу закрыть дела, если меня отвлекают.

Точка зрения переворачивается, и теперь внутри машины — красивая женщина лет тридцати с небольшим. Рядом с ней сидит румяная девочка лет десяти, с волосами, собранными в хвост. Девочка держит плюшевого кролика с болтающимися ушами. Она говорит:

— И мне тоже позвони, папочка. Мы тоже по делу поговорим.

С точки зрения ребёнка видно, как Безымянный наклоняется в салон и целует девочку в щёку. От её дыхания пахнет мятными леденцами. Он говорит:

— Увидимся по ту сторону Зазеркалья, Алиса.

Ухмыляясь, Алиса протягивает кролика. Говоря за него, она нарочно шепелявит:

— Давай попьём чай вмефтe. Вкуфные кекфы и крампеты.

Его шофёр, Роланд, держит открытой заднюю дверь второго лимузина по правому борту.

— Может, доберёмся чуть дольше, чем за час, мистер Огастин. Дождь уже почти над нами.

Второй лимо следует за первым по длинной подъездной дороге, которая огибает озеро в один акр; в мелководье там кормится большая голубая цапля — футов в четыре ростом. Длинная шея поднимается из воды: птица искала малька или лягушку. Скосив голову, пока лимо проезжает мимо, цапля смотрит на Портера Огастина одним кислым жёлтым глазом и издаёт зловещий звук, слышный даже в салоне: быстрое гортанное «кок-кок-кок».

Когда лимузины выходят на шоссе — один за другим, — и небеса с грохотом обрушиваются на землю мокрыми потоками, Портер Огастин делает звонок за звонком, прилежно занимаясь делами, не отвлекаясь ни на что.

Роланд за рулём; перед ним лобовое стекло, забрызганное дождём, дворники ходят туда-сюда в ритме глухих ударов — как обратный отсчёт до взрыва. Впереди поднимается северная башня подвесного моста — бетонная арка, которая в солнечный день могла бы выглядеть величественно. В этом сером свете, размытом туманом и дробным дождём, она стоит, как мрачный портал в собор, где поклоняются странному богу — словно вырванному из лавкрафтовской истории.

Камера, наклонённая вниз с верхушки фонарного столба, берёт в кадр четыре полосы движения — две на север, две на юг; непогода тормозит поток, но машины всё равно идут примерно пятьдесят миль в час.

Другая дорожная камера, наведённая на мост, фиксирует миг, когда чудовищная ударная волна раскачивает гигантскую опорную башню. Конструкция изгибается, словно искривлённая фигура на сюрреалистической картине Сальвадора Дали. Башня трескается; от неё сыплются глыбы бетона и с грохотом бьют по встречному потоку. Рвутся основные тросы, подвески и оттяжки, бешено хлещут воздух. В отблеске внезапно вспыхнувших стоп-сигналов падающий дождь кажется красным. Грузовики, внедорожники и легковушки скользят, сталкиваются, с сокрушительной силой рикошетят друг о друга — один разрушительный удар за другим. Башня рушится, увлекая за собой главный пролёт и северный боковой пролёт; машины, которые ближе всех к мосту, падают в бездну.

Mercedes-лимузин заносит, и поток позади визгом встаёт колом, успев остановиться прежде, чем влететь ему в бок. Портер Огастин распахивает дверь пассажирского салона и выходит в бурю; ливень настолько плотный, что он мгновенно промокает до нитки. Телефон выскальзывает из руки и с треском падает на асфальт. Впереди — другой лимузин, раздавленный в столкновениях с двумя восемнадцатиколёсниками: двери по правому борту вмяты внутрь, двери по левому борту вывернуты и наполовину сорваны с петель, торчат открытыми; окна выбиты; шины взорваны. Один из тягачей — Peterbilt — завершает смертельный занос и складывается ножницами в ту страшную пустоту, где секунду назад был боковой пролёт. Второй грузовик зависает на краю: задняя часть прицепа уже над бездной, водитель карабкается, пытаясь выбраться из перекошенной кабины.

Дорожная камера даёт вид с высоты стервятника на десятки машин и грузовиков, разбросанных по залитому дождём шоссе. Выжившие, в оцепенении, выходят наружу; другие остаются внутри — возможно, скованы травмами или без сознания.

Портер, пошатываясь, идёт к развороченному лимуззину. Дождь трещит и шипит по покрытию; вилы молний рвут облака; по мокрому чёрному асфальту мечутся яркие отблески; гром словно вибрирует из самой земли, как предвестник разрушительного землетрясения. Шоссе усыпано мусором: истолчённым безопасным стеклом, обломками красного пластика, толстыми змеями резинового протектора, содранного с шин восемнадцатиколёсников, колпаками, конвертами и журналами из развороченного фургона почтовой службы — и одним плюшевым кроликом с пуговичными глазами и болтающимися ушами. Игрушка глядит на него из-под размокшего журнала. Сердце колотится так, что с каждым ударом пульсирует зрение; он приседает и тянется за кроликом. Вытаскивая его из-под журнала, он обнаруживает, что издание скрывало отрубленную детскую руку, сжимающую игрушку бледными, закостеневшими пальцами.

В Портере Огастине что-то ломается — не только сердце, но и что-то в разуме, мост между рассудком и чувством. Он проваливается в безумие, которое со временем, в ближайшие недели, пройдёт, но лишь для того, чтобы уступить место всепоглощающей одержимости — яростной решимости отыскать смысл в мире, который внезапно стал бессмысленным. Он поднимает кролика; отрубленная рука лежит сверху, и он прижимает эти драгоценные вещи правой рукой к груди. Алиса где-то рядом, она должна быть рядом, и ей нужна её рука. Он найдёт её и отвезёт в больницу, где руку пришьют обратно. Сейчас врачи умеют творить чудеса. Руку пришьют, Алиса поправится, и со временем эта рука будет работать ничуть не хуже другой. Лимузин. Она должна быть в лимузине — там, где Реджина уже наложила импровизированный жгут на руку дочери, потому что Реджина в любой кризис умеет держать себя в руках, она спокойная, находчивая и действует быстро.

Теперь — к двери по левому борту, которую при столкновении вывернуло и сорвало с петель наполовину. В пассажирском салоне собираются тени — мутные, как болотная вода. У дальней двери, которую выгнуло и продавило с чудовищной силой, Реджина сползла на сиденье. Он не может быть уверен в её состоянии, пока огонь не проносится по буйным небесам — ещё ярче, чем раньше, — и не освещает салон. Её рот приоткрыт, будто ей хочется пить дождь, который косо летит внутрь через разбитое окно; глаза закрыты; тело так неподвижно, что та, кто в нём жила, наверняка уже переселилась в другое тело — в лучшем мире.

Пойти за Реджиной в смерть кажется предпочтительнее, чем оставаться среди живых, будучи мёртвым изнутри. Но Алисы в машине нет, и он