Безымянный: 2 сезон - Дин Кунц

они увидят свет фонарика, если только Астерия не прикроет луч одной рукой и не свернёт с главного променада в один из боковых коридоров.

Мама шепчет:

— Что это?

Она показывает за невысокий бортик на что-то в сухом бассейне.

Когда Астерия переводит туда луч, он высвечивает восемь или десять мёртвых ворон — чёрные массы глянцевых перьев, усохшие лапы, оранжевые клювы, раскрытые в беззвучном крике. Очевидно, они залетели в заброшенный молл и не сумели найти ни выхода, ни воды, чтобы выжить.

Хотя Астерия тут же отводит свет от ворон, мама начинает нервничать.

— Выведи меня отсюда. Я на них смотреть не буду. Это не то, что ты думаешь. Это просто чёрные тряпки.

У мамы пунктик насчёт смерти. Она живёт так, будто её не существует.

— Пойдём, милая, — говорит Астерия. — Всё хорошо. Пойдём. Нам нужно скрыться из виду.

Когда она кладёт ладонь маме на спину, направляя её, женщина дрожит так, словно температура в эту мягкую ночь упала градусов на сорок.

7

Футах в пятидесяти-шестидесяти впереди Безымянного три прямоугольных пятна света мягко скользят по печальной, упрямой тьме банкротства, на миг высвечивая несущие колонны, высокие окна верхнего света и рекламные баннеры распродаж, свисающие с потолка и пылающие цветастыми обещаниями невероятных скидок. Отблеск трёх смартфонов, включённых в режиме фонарика, едва-едва позволяет разглядеть ищущие фигуры — достаточно, чтобы убедиться: это мужчины.

Пробираясь по универмагу следом за троицей, Безымянный пользуется бледнейшими отражениями их телефонного света, чтобы не идти в кромешной тьме. Он осторожен: нельзя выдать себя, наступив на мусор. Держа пистолет в правой руке, левой он скользит вдоль ряда прилавков, не теряя ориентации в полумраке. Похоже, из здания не вывезли почти ничего — кроме товара, который когда-то был выставлен на продажу.

Он пересекает перекрёсток проходов, дюйм за дюймом подбираясь к следующему прилавку, когда на сцене его сознания распускается мягкое, пульсирующее свечение фонаря, сопровождаемое змеиным шипением сжатого газа, горящего в фитилях-мешочках. В этом жутком свете мелькает стремительный монтаж образов и звуков: мужчина, лежащий мёртвым на полу, черты сильные и красивое лицо, светлые волосы аккуратно уложены, он напоминает какого-нибудь телеевангелиста — но с пулевым отверстием во лбу; свирепое лицо человека со словами, вытатуированными на руке, глаза — горько-зелёные; лицо другого мужчины — длинное и бледное, глаза цвета выцветшего денима, волосы коротко острижены, на щеках щетина; юная девочка, разрумянившаяся в холодном свете фонаря, взгляд дерзкий, блестящие золотистые волосы разлетаются, а голова резко дёргается в сторону, когда кто-то со всей силы даёт ей пощёчину; женский крик; вспышка у дула — грохот выстрела; кровь, брызнувшая на выкрашенную в белое бетонную стену.

Когда видение внезапно проходит, Безымянный обнаруживает, что стоит на одном колене, присев, будто крик и выстрелы должны были заставить трёх мужчин впереди резко обернуться к нему в тревоге. Но эти звуки слышал только он — они были частью предчувствия. Он поднимается на ноги, стискивая зубы; грудь сжата, пистолет тяжелеет в руке.

8

На разветвляющемся променаде, вне поля зрения мужчин, если те выйдут из универмага, Астерия торопит мать, лишь ненадолго замедляясь, когда они проходят мимо закрытого книжного магазина — одного из отделений крупной сети. Здесь больше нет книг, но за витринами всё ещё держится волшебство. Астерия давно думала, что лучшее в богатстве — не то чтобы она когда-нибудь разбогатела, — но лучшее в нём то, что ты можешь иметь столько книг, сколько захочешь, не думая о цене.

Она читает запоем. Книги питают её ум, сердце, душу. Истории показывают ей другие способы жить — не так, как живёт мать. Худшее в Ретрите — что там разрешены только те книги, которые Себастьян прочёл и одобрил; те, что он не одобряет, он уничтожает после прочтения. Ему интересна исключительно научная фантастика — жанр, который Астерии нравится, — но даже в пределах этого жанра вкусы у Себастьяна ограничены. Все книги в библиотеке Ретрита — про антиутопии, про научные прорывы, которые приводят к сокрушительным катастрофам, про астероиды, врезающиеся в планету и убивающие почти всю жизнь, про невероятно мощных роботов, восстающих против человечества и уничтожающих миллионы, про вторжения космических пришельцев, которые либо едят людей, либо откладывают в них яйца, либо убивают ради забавы. В большинстве этих историй роботы, пришельцы и паразиты, управляющие разумом, в конце концов побеждают — или, если не побеждают, то лишь потому, что первая книга всего лишь открывает серию, и война против человечества растянется на десять томов. Астерии понадобилось полгода, чтобы понять: Себастьян хочет, чтобы братья и сёстры читали только те истории, которые подтверждают мысль, будто мир — место беспросветного угнетения и ужаса, а единственное убежище от него, единственное место, где есть полная свобода, — Ретрит. Эта цензура, вероятно, и не нужна. Насколько видит Астерия, братья и сёстры вообще не слишком интересуются книгами — во всяком случае, не настолько страстно, чтобы их могли развратить несколько вдохновляющих историй.

Снова ускоряя шаг, увлекая мать дальше от книжного магазина и следуя за лучом фонарика, который прикрывает двумя пальцами, Астерия вспоминает один роман — о далёком будущем, когда целую систему из девяти планет, заселённых людьми, опустошила раса рептилий, бесцельно странствующая по галактике с единственной целью: уничтожать всякую цивилизацию, какую встретит. В этой истории было кое-что, что захватило её воображение и привело в восторг: у кораблей рептилий были гигантские солнечные паруса — большие, очень тонкие листы высоко отполированного материала, — и их корабли двигались отчасти за счёт давления солнечного света. Свет — и волна, и частица, поэтому он способен оказывать давление, потому что обладает материей, весом. Мысленный образ космических кораблей с огромными сияющими парусами, скользящих по морю звёзд, зачаровывает её и сейчас, спустя месяцы, даже если раса, построившая их, была липкой кучкой человекоубийственных змей.

Она пыталась поделиться этой мыслью с матерью — корабли, как гигантские бабочки, плывущие в вакууме между мирами, — но Иви не верила, что у света есть материальная сущность. Она говорила, что свет ни разу даже волосы ей не взъерошил, как это делает ветер, и с ног не сбивал. На это Астерия сказала, что свет постоянно сбивает её с ног уже одним тем, что он существует. Мать улыбнулась, сказала, что Астерия почти такая же странная, как и прекрасная, поцеловала её в щёку и заметила: раз день солнечный, пусть она поостережётся, а то её собьёт с