Сорок третий номер... - Дмитрий Герасимов

Когда за осужденным закрылась дверь, прокурор повернулся к врачу.

– Товарищ Шамис, прошу вас констатировать биологическую смерть казненного Голоты Андрея Ивановича.

Тот кивнул, вынул из папки лист бумаги и подошел к столу.

– Представителя МВД, а также начальника спецгруппы прошу заактировать приведение в исполнение смертного приговора, – продолжал Штырь. – Завтра не позднее двенадцати часов необходимо подшить в личное дело акт о захоронении, а в час дня передать дело в архив МВД.

Все, собравшиеся в кабинете, по одному расписались в бумагах, Олаф достал из кожаного футляра плоскую квадратную печать, подышал на нее и с силой поставил оттиск. Штырь убрал бумаги в папку, аккуратно завязал тесемки и отложил в сторону.

– Один готов, – усмехнулся он и фамильярно подмигнул Туманову.

Тот отвернулся. Прокурор надавил кнопку звонка и приказал появившемуся конвойному:

– Давай следующего…

Одиннадцать человек усадили в автозак на пол одного за другим, заставив широко раздвинуть ноги. Это положение называлось «елочка» и таким образом обычно этапировали особо опасных рецидивистов. Руки каждого заключенного были скованы за спиной стальными наручниками.

Олаф лично пересчитал осужденных, проверил готовность конвойной группы и, отступив от машины, махнул рукой:

– Закрывай!

Дверь фургона, лязгнув, захлопнулась. Петри подозвал старшего конвоира, который вот уже десять лет входил в состав «расстрельной» команды.

– Ставлю задачу, – Олаф понизил голос. – Осужденных этапировать на спецаэродром. Это восьмой километр северо-западной трассы. На контрольно-пропускном пункте отдадите сопроводительные документы. Все до единой бумажки. В случае нападения на автозак в пути следования или иной экстренной ситуации все осужденные должны быть немедленно расстреляны прямо в машине. Только после этого вы можете покинуть спецтранспорт и принимать меры по своему усмотрению. Все ясно?

Пожилой конвоир кивнул.

– Тогда – вперед, – скомандовал Петри.

Тяжелые ворота изолятора с глухим скрежетом отъехали в сторону, освобождая путь невзрачному серому фургону.

Водитель автозака запустил двигатель, прогазовал, обдав людей, собравшихся на внутреннем дворике СИЗО, клубами едкого дыма, и, включив со скрежетом передачу, выехал в грязную рассветную синеву спящего города.

Еще через минуту во дворик въехала прокурорская «Волга». Олаф открыл переднюю дверцу, окинул долгим подозрительным взглядом водителя и, что-то пробормотав под нос, быстро сел рядом с ним. Штырь повернулся к Недельскому.

– Валера, ты – заместитель начальника спецгруппы, – сказал он вполголоса, – на тебе вся ответственность. И еще… – прокурор перешел почти на шепот: – Олафу веры мало. За ним тоже присматривай. Потом все изложишь письменно в рапорте.

Недельский расплылся в своей обычной гадкой улыбке.

– Не волнуйтесь, товарищ прокурор города. Я вас не подведу.

– В команде пятеро конвойных и вы с Петри, – продолжал Штырь. – Когда осужденные выполнят задачу – ты знаешь, что делать дальше. Лично убедись, что на острове остались одиннадцать трупов.

– А правда, что там несметные сокровища? – осторожно спросил Недельский.

– Все может быть, – пробормотал прокурор. – Вам нужно найти вход в катакомбы. Он где-то в скале. Может быть, там и не катакомбы вовсе, а просто пещера. А может, и пещеры никакой нету. Словом, надо все точно выяснить. В случае успеха… – прокурор кашлянул в кулак, – рассчитывай на орден. Ну и на повышение, конечно.

Недельский уселся на заднем сиденье «Волги», захлопнул за собой дверцу и через запотевшее стекло бросил взгляд на прокурора.

– Нужен мне твой орден… – пробормотал он, – как корове седло.

Машина рванула с места и, сделав полукруг по двору, выехала за ворота. Еще через двадцать минут она, миновав улицу Кирова, помчалась вдоль парка Паанаярви по направлению к северо-западной трассе.

На крохотной бетонной площадке спецаэродрома, оцепленной взводом солдат с малиновыми погонами, готовый к вылету вертолет лениво прокручивал лопасти. На борту тяжелой, похожей на гигантскую стрекозу машины в холодном свете занимающегося утра вырисовывались пятиконечная звезда и лаконичная надпись под ней: «Внутренние войска МВД СССР».

Автозак подкатил прямо к опущенной аппарели, и водитель заглушил двигатель. Конвойные распахнули дверь фургона. Петри и Недельский, которые прибыли на аэродром десятью минутами раньше, поднялись в пропахшее соляркой и сырой пылью чрево урчащей птицы и проверили надежность замков на стальной клетке, размещенной в самом центре грузового отсека. Олаф посмотрел на часы и махнул рукой старшему конвоиру:

– Заводи по одному!

Первого осужденного выволокли из автозака, заставили согнуться, выпрямить за спиной руки в наручниках, и погнали в таком положении к вертолету. Как только он занял свое место на полу в стальной клетке, из фургона вывели следующего. На всю процедуру ушло не более пяти минут. Одиннадцать арестантов рассадили «елочкой» в клетке и тщательно заперли замки. Конвойные расселись на скамьях вдоль обоих бортов лицом к осужденным. Олаф и Недельский прошли через два отсека в кабину пилота.

– С Богом! – махнул рукой Петри.

Его заместитель прищурился и громко поправил:

– За дело партии и советского правительства!

Пилот переключил тумблер закрытия аппарели, запустил обороты двигателя на полную мощность и плавно двинул рычаг от себя.

Голота сидел на полу пятым по счету и постанывал от боли в спине и в запястьях. Шестой осужденный ткнулся подбородком ему в плечо и жарко зашептал:

– Вляпались мы в дерьмо похлеще расстрельной статьи. Полосатых не пошлют туда, где можно выжить… Все равно подохнем все, но еще неизвестно, через какой ад предстоит пройти. Лучше бы сразу пулю в затылок.

Один из конвойных встал, подошел к клетке, просунул руку между прутьями и жестко ударил арестанта кулаком в висок. Тот покачнулся, и вместе с ним покачнулась вся «елочка».

– Еще слово, и в этот висок получишь пулю, – пообещал конвоир.

– Давай, сука! – вдруг завизжал осужденный за спиной Голоты. – Стреляй! Все равно все подохнем! Стреляй, собака бешеная!

Конвоир бесстрастно потянулся к кобуре, но вертолет неожиданно просел в воздушную «яму», и он задержал руку, пытаясь сохранить равновесие.

– Стреляй, сука! Ну что же ты? Обдристался? – не унимался шестой арестант.

Голота страдальчески повернул голову, чтобы увидеть выражение лица конвойного. Тот спокойно переждал тряску, вынул пистолет, приставил его сквозь прутья к виску осужденного и большим пальцем сдвинул рычажок предохранителя.

– Не-е-ет! – заорал арестант. – Я больше не буду! Простите меня! Пожа-а-алуйста!