Чародей смерти - Винсент Клиш

Ойген всё ещё стоял к нему спиной.

— Почему молоток? — спросил он.

— У них был выбор. У всех, — ответил Руфус.

Вода в чайнике начала закипать.

— Чего ты так стыдился, что предпочитал убивать, лишь бы не открыть это? Своей ноги?

— Я никому этого не показывал, — ответил Руфус и начал медленно расстёгивать рубашку.

После смерти бабушки, которую тогда никто всерьёз не расследовал, Руфус начал меняться. Ежедневное плавание в озере за домом и здоровое питание привели к тому, что он довольно быстро начал худеть — примерно на два килограмма в месяц. Потеря веса сделала боль в спине более терпимой, хотя он знал, что она никогда полностью не исчезнет. Даже после того, как он потерял более пятидесяти килограммов, она всё ещё напоминала ему о том, кем был раньше.

Из-за наполовину ампутированной стопы он больше не мог нормально ходить. Воспоминание о гнилостном запахе, исходившем от отмерших пальцев в дни перед операцией, привело к тому, что он стал навязчиво каждый вечер не менее двадцати минут осматривать свою здоровую ногу на предмет повреждений.

Как бы сильно он ни изменился, его прошлое глубоко сидело в нём и выжгло все свои страшные образы в памяти. Он мог делать что угодно — отвращение к себе не исчезало. Его собственное преображение, каким бы успешным оно ни было, оставалось для него самого незаметным. Вопреки всякой логике.

— Насколько привлекательным они бы меня нашли, если бы увидели это? — спросил Руфус, полностью расстегнув рубашку.

Ойген посмотрел на него. Из-за значительной потери веса у Руфуса осталось много лишней кожи на животе и бёдрах, которая безвольно свисала.

— Ты думал, что не можешь физически приблизиться к ним, — сказал Ойген. — Я это понимаю. Испытывать отвращение к собственному телу.

Пока Руфус снова застёгивал рубашку, он спросил:

— Почему ты не вызвал полицию?

Чайник закипел, раздался резкий свист. Ойген снял его с плиты и налил кипяток в заварочный чайник.

— Это было почти тридцать лет назад, — ответил он.

Он поставил чайник на кухонный стол, сел и жестом предложил Руфусу присесть.

— Тогда времена были не такими либеральными, как сегодня, — продолжил он. — Такие мужчины, как я, часто были вынуждены скрываться, если хотели быть собой. Я ездил на своём старом VW Käfer из одной глухой деревушки в гессенских горах в другую. Травести-шоу тогда пользовались большим спросом — пока мы все послушно рассказывали, что женаты и просто любим переодеваться.

Ойген налил чай.

— Поездки были для меня скучными, и на одной заправке ко мне подошёл молодой человек. Спросил, не подвезу ли я его немного. Ах, Руфус… Я бы увёз этого парня куда угодно.

Он взял кусочек леденцового сахара из серебряной сахарницы и стал растворять его в чашке.

— Он рассказал, что сбежал из дома. Хотел уехать подальше и начать новую жизнь. При этом ему было чуть больше двадцати. Ему нужны были деньги, а он мне нравился. В нём было что-то бунтарское — немного напоминал Яниса. Только я тогда был ещё молод.

Руфус сидел неподвижно, пока Ойген вспоминал.

— Не думаю, что ему нравились мужчины, но мне было всё равно. У меня были деньги, и он был готов на многое ради них. У нас было несколько прекрасных дней.

— Дней? — переспросил Руфус.

— Когда я однажды утром проснулся, его уже не было. И вместе с ним исчезло всё, что он мог унести.

— Он тебя обокрал?

— Возможно, я бы на его месте поступил так же. Но я бы продвинулся дальше, чем он.

Ойген сделал первый глоток чая — осторожно, он был ещё очень горячим.

— Я нашёл его на вокзале. Бедный парень. Такой красивый — и совершенно без фантазии. Он пытался всё объяснить. Мы снова сели в машину и поехали — просто по просёлочной дороге. Он говорил, извинялся, обещал всё исправить.

— И ты?

Ойген закрыл глаза.

— Я остановился и сел с ним в траву у дороги, — сказал он. — Он продолжал говорить, просил прощения, говорил, что всё будет хорошо.

— Но ты знал, что хорошо уже не будет.

— У него был красивый голос, — сказал Ойген. — И рядом лежал камень.

Руфус поставил чашку.

— Ты…? — спросил он нерешительно.

Ойген не ответил.

— Мы очень похожи, — сказал он спустя несколько секунд. Затем протянул руку. — Видишь это?

Он показал Руфусу кольцо. В отличие от тех, что носил в образе Мадам, это было неброским и мужским.

— Я купил его для него. За день до этого. Руфус, ты ещё можешь всё изменить. У тебя всё ещё есть выбор. Если ты продолжишь, тебя найдут. Когда-нибудь. Я знаю, ты никогда не знал любви. Я тоже. Но ты правда хочешь из-за этого приносить в мир всё больше ненависти? Убивать женщин, которые тебе ничего не сделали? Ты маг. Это твоё предназначение.

— Мага Руфуса никто не знает, — возразил он. — А вот убийцу знают.

— Ты как золотая рыбка, — сказал Ойген. — Они вырастают ровно настолько, насколько позволяет их среда. Пока ты выступаешь в маленьких варьете, тебя никто не узнает. Тебе нужно выходить на большие сцены. Теодор никогда не сомневался, что это твоё будущее. Покинь свой маленький аквариум и наконец нырни в большой пруд.

Этот неприметный Ойген, которого Руфус прежде никогда не видел, сейчас казался ему даже ближе, чем раньше Мадам.

— А теперь я должен попросить тебя уйти, — сказал Ойген. — У меня сегодня вечером шоу. И я хочу, чтобы оно было хорошим.

Самые свежие детективы и триллеры — на торрент-трекере «NoNaMe Club»

ГЛАВА 48

Последнее представление — таков старый сценический закон — принадлежит артистам. Им дозволено вставлять в номера шутки, надевать нелепые костюмы или разыгрывать коллег. Так называемая Dernière обычно становится большим весельем для всех участников.

В этот вечер всё было иначе.

Руфус никому из коллег не рассказал о предстоящем закрытии Mes Amis. Поэтому последнее представление, которое старый зал увидел после долгих лет постепенного упадка, прошло как любое другое. Именно так, как и хотела Мадам.

— Великолепно, — сказала Мадам, наблюдая вместе с Фредо из-за занавеса за выступлением Яниса.

Лёгкий, словно перо, молодой артист взмыл вверх на ремнях, равномерно наматывая их на предплечья. Это было зрелище, полное грации и лёгкости. Поднявшись на несколько метров, он медленно вытянул ноги назад, пока не завис в воздухе под углом девяносто градусов, будто паря. Тело Яниса не дрожало, хотя усилие было огромным. Поп-баллада, сопровождавшая выступление, в сочетании с мягким светом софитов создавала почти созерцательное настроение, которое