Чужая воля - Джон Харт

Джейсону этого не хотелось, но он все равно подумал, представив себе, как тот держался тогда за край надутой камеры – там, в карьере. Тогда ему было что-то нужно, но Джейсон был отстраненным, злым и неподдающимся.

«Уплывай, мелкая рыбешка…»

Вот лицо, которое видел сейчас перед собой Джейсон: всю написанную на нем обиду, острую нужду и детскую ранимость.

«Ну что ж, черт бы вас побрал…»

Джейсон опустил ствол и показал руки.

Похоже, что отец все-таки знал его, в конце-то концов.

Я узнал про арест в три часа ночи.

– Папа?

Это слово вырвалось у меня, прежде чем я успел отметить шум, который заставил меня приподняться с дивана: приглушенный гул голосов и лязг, когда дверь гаража поднялась и опять опустилась. Окончательно встав, я вышел в заднюю прихожую, когда отец вошел в дом.

– Не сейчас, Гибби!

Он отстранил меня рукой, но я потянулся за ним в кухню.

– Где Джейсон?

– Уже поздно, сынок.

– Ты следил за мной! Ты использовал меня!

Отец наконец остановился.

– Потому что ты врал мне! Ты не оставил мне выбора.

– Чушь!

Он вздохнул; сердце у меня сразу упало.

– Вы его арестовали?

– Мне нужно поговорить с твоей матерью.

Я загородил ему дорогу и поначалу подумал, что он опять оттолкнет меня. Но отец лишь сказал:

– Мне очень жаль, сынок. Вправду жаль.

Вот тут-то до меня и дошло. Окончательно дошло.

* * *

Когда через несколько часов взошло солнце, я услышал, как отец уезжает из дома. Какое-то время после этого я лежал в кровати, размышляя про воскресные утра, про церковь и про то, как это некогда бывало. Все мое детство мы ходили в церковь всей семьей, но это закончилось, когда погиб Роберт, а мы погрузились в странное подобие жизни без улыбок, совместного отдыха и воскресных служб. Сегодня это особенно не давало мне покоя, так что я принял душ и даже побрился, что делал пока крайне редко. С исключительным старанием оделся и отправился в церковь совершенно один, появившись там через несколько минут после начала ранней службы и проскользнув на некогда нашу постоянную скамью в задних рядах, где все было так знакомо; темное дерево и люди по соседству, орган и разноцветное стекло. Открыл сборник гимнов, но не пел вместе со всеми. После этого прозвучали цитаты из Писания, которые и вправду отвечали моему настроению, но потом священник встал за кафедру, чтобы завести речь о войне, самопожертвовании и вечном спасении для всех людей. С одним братом погибшим, а другим сидящим за решеткой я нашел его слова настолько пустыми, что едва не ушел. Вообще-то даже уже поднялся со скамьи, но тут заметил в пяти рядах от себя Бекки Коллинз, сидящую через проход вместе с семьей Даны Уайт. Ее волосы были забраны наверх – чего я никогда еще не видел, – и изгиб ее шеи, бледной и окаймленной бахромой мягких волосков, буквально поразил меня, как самая ранимая вещь на свете. Она, должно быть, почувствовала, что я смотрю на нее, поскольку повернулась и немного зарделась, увидев меня. Отец Даны тоже повернулся. Долгим взглядом посмотрел на меня, а потом встал и протиснулся мимо членов своей семьи, пробираясь к проходу. Крупный мужчина с толстыми, грубыми руками, он был мастером на заводе «Фрейтлайнер»[28] – человеком, привыкшим говорить другим людям, что делать и как делать.

– Гибби… – Он скользнул на скамью рядом со мной.

– Мистер Уайт…

– Ну как ты, сынок?

В голосе его звучала мягкая забота, и я уловил запах бальзама для волос и лосьона после бритья. Я встречался с ним всего лишь раз, в прошлом году – в пятницу вечером, на футбольном матче, в перерыве между таймами в буфете, вместе с Даной, прильнувшей к нему под бок. Тогда он показался мне славным дядькой, и даже сейчас его глаза были добрыми. Я лишь кивнул в ответ на его вопрос, хотя на самом деле ничего не ответил. Люди вокруг уже посматривали на нас. Не все, но в достаточном количестве.

– Послушай, – произнес отец Даны. – Я знаю про твоего брата.

Он поднял руку, как будто я мог его перебить.

– Сейчас нет нужды рассуждать о его невиновности или вине – я уверен, что ты скажешь все правильные вещи, – но в данный момент именно я несу ответственность за благополучие Бекки. Она – гость в моей семье. А значит, я должен действовать в ее интересах, почти как отец. Ты понимаешь это, сынок?

– Послушайте, сэр…

– Пожалуйста, не надо мне тут никаких «сэров»! Я знаю, что ты влезал в комнату моей дочери вчера вечером. Я не стану выносить свое суждение только на этом – наверное, у тебя найдутся какие-то оправдания на этот счет, – но это все-таки кое-что говорит о том, что ты за гусь.

Я ощутил жар в шее, в горле вдруг пересохло.

– Вот что самое главное из всего этого: я не позволю тебе сегодня общаться с Бекки – ни в церкви, ни после, – и вообще пока не возвращу ее собственному отцу. Все понятно? – Уайт наклонился ближе, положив руку на спинку скамьи. – Я не пытаюсь судить тебя, сынок – ни в этой истории с убийством, ни в действиях твоего брата, – но это крайне непростая ситуация, все последствия которой до сих пор неизвестны. Прислушайся к моим словам, хорошо? Надеюсь, ты поступишь правильно, причем не только здесь и не только сейчас.

Он стиснул меня за плечи, а потом выбрался в проход, чтобы присоединиться к своим. Бекки смотрела в мою сторону, но щеки у меня слишком уж пылали, чтобы я рискнул встретиться с ней взглядом. Вместо этого я уставился на женщину перед собой, на ее залитые лаком волосы и платье с цветочным рисунком. Мне казалось, что абсолютно все в церкви слышали слова отца Даны и видели тот стыд, который он вложил в меня, – эту штуку, ярким пламенем пылавшую сейчас у меня внутри. Одна лишь гордость не позволяла мне уйти до окончания службы, но даже тогда я остался сидеть, наблюдая за теми, кто кивал, или произносил мне какие-то слова, или просто смотрел на меня, продвигаясь к выходу. Заботила меня одна лишь Бекки, так что я поднялся, когда она тоже влилась в поток людей и оказалась со мной бок о бок. Отец Даны наблюдал сзади, так что смотрела она строго перед собой и ничего мне не сказала, предпочтя вместо этого сунуть мне в руку свою брошюрку с расписанием служб, проходя мимо. Я выждал, пока церковь не опустела, а потом опустил взгляд на пять четких слов, аккуратно выписанных чудесной рукой Бекки.

«В пять часов».

«На карьере».

* * *