Книга убийств - Джонатан Келлерман

— А если она не перезвонит?

— Я снова попытаюсь.

— Если Швинн умер, может, это Мардж прислала мне альбом, — предположил я. — Она могла найти его в вещах Швинна вместе с упоминанием о тебе и обо мне…

— Все возможно, друг мой.

— Если тебе удастся с ней связаться, не возражаешь, чтобы я составил тебе компанию?

— А кто сказал, что я собираюсь к ней в гости? Я промолчал, и он спросил:

— Тебе что, нечем заняться?

— Абсолютно. Майло фыркнул.

— Робин звонила, — сообщил я. — Мы поговорили.

— Ага, — сказал он, и я услышал в голосе вопрос. Я решил вернуться на безопасную территорию.

— Кстати, ты проверил отпечатки пальцев на альбоме?

— Мне удалось обнаружить отпечатки только одного человека.

— Мои?

— Ну, — сказал Майло, — я не специалист по отпечаткам, но твои у меня есть, и они очень похожи на те, что на альбоме.

— Значит, тот, кто его послал, постарался стереть свои отпечатки пальцев, — подытожил я. — В любом случае это интересно.

Он прекрасно понял, что я имел в виду: осторожный полицейский или исключительно аккуратный убийца, который решил нас подразнить.

— Ладно, — сказал Майло. — Спокойной ночи.

— Приятных сновидений, — пожелал я ему.

— Надеюсь, мне приснятся воздушные феи, обсыпанные сахарной пудрой.

Я сомневался, что Майло объявится в ближайшее время, однако он позвонил в мою дверь на следующий день в одиннадцать утра. Он был в голубой ветровке, полосатой рубашке и мешковатых джинсах. Под пиджаком я заметил пистолет, засунутый в кобуру, но в остальном Майло выглядел как человек, у которого неожиданно выдался выходной. Я еще не успел снять халат. Робин так и не позвонила.

— Готов немного прогуляться? — спросил он. — Понюхать лошадиное дерьмо и все такое?

— Тебе позвонила вторая миссис Швинн?

— Вторая миссис Швинн мне не позвонила, но я решил: черт подери, Оджай в это время года, наверное, очень симпатичное местечко.

Я собрался сказать привычное «Понятно», но в последний момент сдержался.

— Пойду оденусь.

— Вот и отлично.

— «Севилья» лучше подходит для дальней дороги, — сказал Майло, и я не стал спорить.

Когда я завел мотор, Майло откинулся на сиденье, закрыл глаза, положил на лицо платок и открыл рот. Весь следующий час он дремал, время от времени открывая глаза, чтобы посмотреть на мир с недоверием и удивлением — как принято у полицейских и детей.

У меня тоже было не подходящее для разговоров настроение, и я включил музыку. Старые, еще времен Буэнос-Айреса, тоскливые пассажи, которые Оскар Эйлман исполнял на своей блестящей, точно алмазы, серебристой гитаре. Чтобы попасть в Оук-Вью, следовало проехать по шоссе номер четыреста пять, затем по сто первому до Вентуры и, наконец, выбраться на тридцать третье. Еще десять миль по двухполосному шоссе, которое мчалось сквозь серо-розовые горы, но почти не поднималось над уровнем моря. Оно и привело нас в Оджай. Влага с океана висела в воздухе, и небо над горизонтом напоминало белую вату, прорезанную черными полосами там, где должно было быть солнце. Приглушенный свет делал зеленый цвет более насыщенным, словно в этих местах недавно произошла атомная катастрофа.

Я не был здесь пару лет — с тех пор, как гонялся за психопатом, помешавшимся на мести, и познакомился с поразительным человеком по имени Уилберт Гаррисон. Я не знал, живет ли он по-прежнему в Оджае. Психиатр и философ, он относился к жизни очень серьезно и, учитывая насилие, с которым ему пришлось столкнуться благодаря мне, вполне мог перебраться в другое место.

В начале шоссе номер тридцать три со всех сторон обступали самые разные металлические конструкции, нефтяные вышки и даже появилась электростанция, украшенная, словно изысканной растительностью, рядами проводов. Потом пошли леса и типичные для Оджая пейзажи: маленькие домики, окруженные аккуратными каменными заборами, соснами и могучими дубами, а также симпатичные лавочки, в которых продавали самодельные свечи и сушеные травы. Массажные клиники, институты йоги, школы, в которых вас научат рисовать карандашами и красками, лепить, находить мир с самим собой, если только вы допустите наставников в свое сознание.

И здесь же все, что составляет жизнь маленького городка: ржавые дома на колесах за заборами из колючей проволоки, сараи, забитые сеном и инструментами, грузовики без колес, пыльные выпасы, где тычутся носом в землю тощие лошади. Намалеванные от руки объявления, рекламирующие вяленую говядину и соус чили домашнего приготовления. Конюшни и скромные храмы, посвященные консервативному Богу. И повсюду ястребы — огромные, спокойные, уверенные в себе хищники, лениво кружащие в небе.

Ранчо «Мекка» располагалось на западной стороне шоссе номер тридцать три. На него указывала надпись — железные буквы были прибиты к сосновой табличке, стоявшей среди кактусов и травы. Мы свернули налево по дороге с раскрошившимся асфальтом, украшенной тощими, словно вылинявшими, кустами, а примерно через пятьсот ярдов оказались среди невысоких холмов, которые растянулись на пару акров и заканчивались песочного цвета плоским холмом.

Справа находился загон, окруженный деревянным забором с железными столбиками — слишком большой для пяти лошадей, которые там паслись. Гладкие, ухоженные животные не обратили на нас никакого внимания. Сразу за загоном мы увидели несколько трейлеров для перевозки лошадей и кормушки. В конце дороги те же кусты стояли ближе друг к другу и производили впечатление более ухоженных, а их сине-оранжевые цветы притягивали взгляд и отпускали его только у маленького розового дома с плоской крышей и зеленой деревянной отделкой. Перед домом стояли десятилетний коричневый джип и пикап «додж» такого же точно цвета и возраста. Легкая тень скользнула по загону — ястреб так низко пронесся над землей, что я успел разглядеть изогнутый клюв.

Я выключил двигатель, выбрался из машины и вдохнул аромат сосен, смешанный с запахом сухого навоза, который почему-то напомнил мне запах кленового сиропа и гниения. Вокруг царила мертвая тишина. Я прекрасно понимал Пирса Швинна, считавшего, что таким должен быть райский уголок. Но если он, как Майло и множество других людей, насквозь пропитан шумом и пороками большого города, сколько времени пройдет, прежде чем очарование этих мест начнет тускнеть?

Майло громко хлопнул дверью, но никто не вышел нас встретить, а в незанавешенных окнах не появилось любопытных лиц.

Мы подошли к двери, Майло нажал кнопку звонка, и мы услышали мелодию, которая звучала целых пятнадцать секунд. Какой-то знакомый мотив, который, однако, мне никак не удавалось вспомнить, — впрочем, в памяти почему-то всплыли лифты в универмагах Миссури.

Одна из лошадей в загоне заржала, однако мы по-прежнему не слышали ничего такого, что указывало бы на присутствие людей.