Безымянный: 2 сезон - Дин Кунц

как объяснить, что она так легко согласилась на сделку с Дюбуа, даже не настояв, чтобы он точно разъяснил, что именно имеет в виду под словами время от времени и пользоваться. После одной из их бурных встреч девчонка порой так израсходована, что не может идти ровно, ковыляя прочь от него, словно новорождённый жеребёнок. Теперь она привязана к нему уже не столько страхом разоблачения, сколько стыдом и омерзением к самой себе — и это ещё лучше, именно так он и хотел.

Мысль о нескольких часах с Лекси вытеснила из его внутреннего взгляда сладостный образ пирога с кокосовым кремом. Пока он едет, он набирает её номер. Ему нужно сказать ей всего одно слово: «Сейчас». Если она в пасторском доме с родителями, она выскользнет тайком. Если она с друзьями, скажет, что её позвала мать. К тому времени, как шериф доберётся домой, она будет сидеть на краю его кровати — голая и дрожащая.

Единственное, что сделало бы их отношения ещё более захватывающими, — если бы девчонка была внучкой Отиса Фошёра и знала рецепт того идеального пирога.

12

В этих старых, изъеденных временем горах подлесок часто редок — словно почва отдаёт все силы деревьям. Голая земля на извилистой оленьей тропе, утрамбованной несчётными поколениями копыт, светится, как бледный иней, там, где холодный лунный свет просеивается сквозь лес. То и дело встречающиеся скальные выходы, сглаженные тысячелетиями суровой непогоды и так же покрытые лунной патиной, служат отметками в памяти, направляя Генри Сайфанкла, который не раз проходил здесь. Он уверен, что ровно движется к мотелю, где его ждёт небольшой люкс, где он сможет позвонить врачу из своей клиники и уйти от заговора против него, — и всё же, несмотря на твёрдое чувство местности, он ощущает, что начинает теряться.

Его не сбивают с толку бесчисленные извивы тёмного леса, и он не настолько дезориентирован, чтобы забыть, где истинный север, — но он теряет чувство самого себя, того, кем был всегда: гения безупречного характера и абсолютной уверенности; человека постмодерна, отрицающего существование какой бы то ни было Истины и верящего, что каждый из нас создаёт собственную истину, столь же действительную, как любая другая. Его рваное дыхание, бешено колотящееся сердце, судорожное сжатие в животе выдают нравственную панику, к которой он прежде считал себя неспособным. Раз за разом, помимо воли, он вздрагивает и шарахается от более густой темноты среди зловещих, наслаивающихся теней — там ему чудится какое-то странное и ужасное присутствие; хотя это присутствие всякий раз оказывается всего лишь невинной игрой леса и луны, он реагирует всё более испуганно.

Отчаянно пытаясь вернуть над собой власть и остановить это сползание в болото суеверий, он замирает и упирается обеими ладонями в каменную гряду высотой со стол. Холодный камень реален, и лес реален, и луна реальна, и бледные облачка его дыхания реальны — и на этом всё. Угроза, на которую он снова и снова откликается, — выдумка его воображения. События в ресторане были инсценированы. Враги реальны, но они всего лишь плоть и кровь. И, сверх того, он оставил их позади. Поскольку он не несёт с собой света и достаточно хорошо знает лес, чтобы идти при лунном сиянии, у них нет способа его найти.

Он дышит медленнее, и бешеный пульс постепенно успокаивается, и он снова начинает узнавать себя — возвращает уверенность.

Чья-то рука сжимает ему плечо. Он вскрикивает, резко оборачивается — и оказывается лицом к лицу с мужчиной, изуродованным акромегалией. Он думает: в этом тусклом свете это существо должно быть менее отвратительным. Но полумрак набрасывает на жалкое лицо покров тайны, и человек кажется чем-то более страшным, чем он есть на самом деле. И тогда это видение из худшего кошмара доктора произносит хриплым, низким голосом:

— Накорми меня. Я — пожиратель душ.

13

Заработав по тридцать тысяч долларов каждый — за работу в ресторане и за молчание о том, что там произошло, — люди с инвалидностью, которых завербовал Туз Бубен, разъезжаются по домам в разные городки трёхокружья, несомненно испытывая удовлетворение, соразмерное их радости от столь щедрой оплаты за возможность обвинить Генри Сайфанкла в его преступлениях и тем самым отомстить за убитых родственников и друзей. Если они и гадают, что будет дальше после сцены в ресторане, любопытство они удовлетворять не станут — не захотят предавать огласке то, что получили наличные, а значит, должны бы заплатить налоги. Их наверняка будет сдерживать и уважение к семье Фошёров — если не страх перед ней.

Когда Безымянный останавливается на обочине, чтобы свериться со своим особым спутниковым телефоном, Алоизия Фошёр, устроившаяся на пассажирском сиденье, говорит:

— Коли б эта погибель Эдема была настоящей, а не механической, я бы запихнула её Генри в штаны и дала бы ей его добить — змея на змею.

Фальшивая змея у неё на коленях не выдержит внимательного осмотра, но сейчас сама Алоизия поразительно похожа на Саффрон Уэзерби-Сайфанкл на тех фотографиях, которые от неё остались. Алоизия того же роста и почти с той же восхитительной фигурой, что и Саффрон. Благодаря краске для волос, тонким латексным накладкам, едва меняющим черты, и целому чемоданчику прочих веществ и приспособлений первоклассный гримёр преобразил её так эффективно, что Генри Сайфанкл мог бы принять её за Саффрон даже в освещённой комнате.

История про аварию на мотоцикле была выдумкой. Красота у неё при ней — как и её деревенский акцент. Она так решительно хотела донести до Генри Сайфанкла истину, что целую неделю ежедневно по нескольку часов занималась с преподавателем речи, чтобы произнести девятнадцать слов без единого сельского оттенка арканзасской глуши: Погибель Эдема ждала тебя; одним укусом он приветствует тебя в своём вечном царстве.

Любимая кузина Алоизии, Мейбл Джин, страдала болезнью Шарко—Мари—Тута, названной по фамилиям трёх французских врачей, которые впервые описали её. У больных с этим диагнозом постепенно деградируют нервы, ведущие к кистям и ступням, и уменьшается мышечная масса на конечностях. В тридцать два Мейбл Джин уже требовалась помощь, чтобы открывать крышки с резьбой, писать и застёгивать пуговицы. Со стопами у неё тоже были проблемы, но инвалидная коляска ей не нужна была; пациентам с этой болезнью она требуется редко. Мейбл Джин — верующая христианка и, по её собственным словам, «чокнутая оптимистка» — жила полной и счастливой жизнью благодаря лечебной физкультуре, ортезам и обувным стелькам. Болезнь не влияет ни на интеллект, ни